Камден, штат Нью-Джерси, 1896 год. В маленькую механическую мастерскую на берегу реки Делавэр заносят странный аппарат. Деревянный ящичек, сверху вращается плоский диск, сбоку торчит ручка, над диском висит металлическая труба. Ручку надо крутить всё время, пока играет музыка. Чуть устала рука, и певец на пластинке начинает басить. Разогнался, и голос лезет вверх, как у мультяшной белки.
Хозяин мастерской слушает внимательно. Ему двадцать девять лет, у него крепкие руки, на счету патент на машину для переплёта книг, и в звуке он не разбирается совсем. Потом он скажет про этот аппарат фразу, которую будут пересказывать во всех его биографиях: граммофон звучит как «попугай-недоучка с больным горлом и насморком».
Вещь ему не понравилась. Только почему-то из головы не шла.
Хозяина зовут Элдридж Ривз Джонсон. Через пять лет у него будет собственная граммофонная компания, через десять его аппараты встанут в гостиных по всей Америке, а на его пластинках будет сидеть белый пёс и слушать трубу. Но в 1896 году ничего этого ещё нет. Есть мастерская, станки и капризный ящик, который поёт неровно.
Мальчик из Делавэра
Элдридж родился в феврале 1867 года в Уилмингтоне, штат Делавэр. Отца звали Аса Джонсон, мать Каролина, урождённая Ривз. Её девичья фамилия так и осталась у сына средним именем.
Матери не стало в 1869 году. Мальчику было два года, и помнить её он почти не мог. Отец отправил его к тёте с дядей, на ферму возле городка Смирна. Обратно Элдридж вернулся, когда отец снова женился. Семья жила в Довере, столице штата: тихий городок, где все друг друга знали.
В Довере была своя академия, что-то вроде частной средней школы. Элдридж окончил её в 1882 году. Ему было пятнадцать.
Дальше случился разговор, который потом пересказывали и его сын, и биографы, и музей в том же Довере. Юноша хотел учиться дальше, в колледже. Директор академии, по одной версии, или учитель, по другой, ответил, что для колледжа у него не хватит ума. Пусть лучше идёт учиться ремеслу. Музей Джонсона в Довере пишет об этом сдержанно: его «сочли недостаточно сообразительным для колледжа». Один из историков звукозаписи передаёт их резче: «слишком глуп».
Как бы ни звучала фраза, смысл у неё был один. Книги не для тебя, иди к станку.
В 1883 году его отправили поездом в Филадельфию, в механическую мастерскую «Дж. Лодж и сын», где чинили машины. Сын Джонсона много лет спустя написал в биографии отца, что тот проплакал всю дорогу. Шестнадцатилетний парень с чемоданом ехал туда, куда отправляют тех, кого не взяли учиться.
Масло, напильник и вечерние классы
Ученичество тянулось пять лет. Подмастерье в машиноремонтной мастерской подаёт, держит, чистит, точит и только потом, понемногу, начинает делать сам. Руки у Элдриджа оказались хорошие. А голова, которую в Довере списали со счетов, никак не хотела успокаиваться.
По вечерам он ходил в Институт Спринг-Гарден, филадельфийскую школу для рабочих. Там учили инженерному делу и черчению. Человек, которому сказали, что учёба не для него, сам нашёл, где учиться, и платил за это своими вечерами.
В 1888 году ученичество закончилось. Джонсон перешёл через реку, в Камден, и устроился механиком в мастерскую Скалла на Норт-Фронт-стрит. В разных источниках она называется то мастерской Скалла, то «Стандард», но речь об одном и том же помещении у реки.
Там случилась беда, которая поменяла его судьбу. Внезапно умер сын владельца, на которого держалось дело. Хозяин остался без наследника и без управляющего, и мастерскую поручили молодому механику. Джонсон стал мастером, а потом и управляющим.
Ненадолго он из Камдена уезжал. Около года прожил на северо-западе, в штате Вашингтон, а в 1891 году вернулся в Филадельфию и снова пришёл в ту же мастерскую. На этот раз не наёмным работником: он вложил в неё деньги и стал совладельцем.
Делали там машины для переплётных цехов и проволочные сшиватели, которыми скрепляют книжные блоки. Первый патент Джонсон получил как раз на улучшенную переплётную машину. Потом выкупил долю компаньона и остался в деле один. В 1894 году на вывеске появилось новое название: «Производственная компания Элдриджа Р. Джонсона».
Двадцать семь лет. Своя мастерская, свои станки, свои рабочие и свои заботы. Звук, музыка и пластинки всё ещё никакого отношения к его жизни не имеют.
Попугай с насморком
Граммофон в его мастерскую попал не случайно. Аппарат придумал Эмиль Берлинер, изобретатель плоской пластинки вместо восковых валиков Эдисона, и о его судьбе можно рассказывать отдельно. Для Джонсона важно было другое: ручку у этого аппарата крутил сам слушатель.
Электричества тогда не было в большинстве американских домов. Мотор от розетки отпадал. Нужен был пружинный механизм, как в часах: завёл, отпустил, и диск крутится сам, ровно, без рывков.
Первым с таким заказом пришёл клиент по имени Генри Уитакер. Он принёс ручной граммофон Берлинера и попросил приделать к нему пружинный мотор. Джонсон сделал. Уитакер посмотрел и забраковал.
Вот тогда, видимо, и родилась фраза про попугая. Механик слушал свой собственный аппарат и морщился. Певец то хрипел, то гнусавил, а под голосом всё время что-то шуршало и скрипело.
И всё же его зацепило. Энциклопедия инженеров IEEE пишет, что граммофон быстро стал для Джонсона наваждением. Вещь была плохая, а мысль о том, какой она может стать, не отпускала.
Вскоре к нему пришли уже люди самого Берлинера. Им нужен был мотор, который держит скорость, чтобы голос на пластинке не плыл. Джонсон построил такой мотор, а заодно взялся за звукосниматель, ту самую мембрану с иглой, от которой зависело, будет ли звук похож на голос или на кашель.
Задача только звучит просто. Пружина, пока она туго закручена, тянет сильно, а к концу завода слабеет. Если ничего не придумать, пластинка в начале играет быстрее, чем в конце, и голос снова плывёт, только теперь уже не от усталой руки, а от усталой пружины. Нужен регулятор, который придерживает механизм, когда тот рвётся вперёд, и не мешает, когда тот выдыхается. Часовщики решали это веками, но часы не тащат на себе тяжёлый диск с иглой, которая трётся о бороздку.
Джонсон возился с этим в мастерской, где до того делали машины для переплёта книг. Станки и привычки у него были самые подходящие: переплётная машина тоже должна работать ровно, без рывков, иначе рвёт бумагу. Историк звукозаписи из блога Sound of the Hound пишет, что именно ровный пружинный мотор Джонсона помог закрепить привычную скорость пластинок, около семидесяти восьми оборотов в минуту. Пластинки «на 78» потом выпускали десятилетиями.
В 1896 году он подписал первый контракт: двести моторов для граммофонов Берлинера. Для мастерской, которая делала переплётные машины, это был большой и рискованный заказ.
Над звукоснимателем он работал вместе с Альфредом Кларком, молодым сотрудником берлинеровского дела. Договорились по-честному: прибыль от улучшений делить пополам. В 1898 году Джонсон получил патент на «граммофон и приводное устройство к нему».
Дальше он полез ещё глубже, в саму запись. Ему не нравилось, как режется звуковая дорожка, и он придумывал свои способы. За жизнь у него наберётся семьдесят шесть патентов. Неплохо для парня, которому в пятнадцать лет советовали не соваться в колледж.
Собака у трубы
В эти же годы в Англии появилась картина, без которой историю Джонсона не расскажешь.
Её написал художник Фрэнсис Барро. Музей Джонсона в Довере датирует картину 1899 годом. На ней белый пёс сидит перед раструбом и, склонив голову, слушает. Дальше начинается известная легенда, которую пересказывают все, кто пишет о граммофонах.
Пса звали Ниппер. Он жил у брата художника, Марка, в Бристоле, а после смерти брата перешёл к Фрэнсису. Пёс будто бы часто садился перед звучащим аппаратом и прислушивался, словно узнавал голос хозяина. Отсюда и название картины, которое потом станет самым известным рекламным слоганом в звукозаписи: «Голос его хозяина», His Master’s Voice.
Сохранилась и другая подробность, уже без всякой романтики. На первом варианте картины был нарисован не граммофон, а фонограф, аппарат с цилиндром. Английская граммофонная компания купила картину вместе с правами при одном условии: фонограф перерисовать на дисковый граммофон Берлинера. Художник перерисовал.
Американские права на собаку у трубы Джонсон получил от Берлинера. Сам пёс к этому времени давно умер, но его морда начала новую жизнь, на этикетках.
А в самом Камдене дела закрутились нешуточно. В августе 1900 года Джонсон вместе с Леоном Дугласом основал «Объединённую компанию говорящих машин». По оценкам биографов, в новый завод он вложил от пятидесяти до шестидесяти тысяч долларов. Для владельца переплётной мастерской сумма огромная.
В сентябре того же года в рекламе компании впервые в Америке появилась картинка с собакой у трубы.
Слово, которое пришлось отдать
Почти сразу начались суды. Конкурент, компания «Зонофон», ударила по Джонсону иском. 1 марта 1901 года суд отказал «Зонофону» в главном требовании, но на время запретил Джонсону называть свои аппараты словом «граммофон» и его вариациями.
Решение потом пересмотрели. Но Джонсон к тому времени уже решил: обойдётся без чужого слова. Пусть у машины будет своё имя.
Положение у него было неприятное. Завод построен, моторы идут с конвейера, реклама с собакой уже напечатана, а слово, под которым публика знает эти аппараты, вдруг оказывается под запретом. Другой бы ждал апелляции и терял покупателей. Джонсон поступил как механик: если деталь заедает, её не уговаривают, её меняют. Слово «граммофон» ушло из его рекламы, и вместо него понадобилось новое, короткое и громкое.
Первое упоминание этого имени историки нашли на фирменном бланке от 28 марта 1901 года. Victor. В том же году компания была зарегистрирована в Камдене под названием «Виктор Токинг Машин Компани», «Компания говорящих машин Виктор». Её собрали из «Объединённой компании» Джонсона и американского граммофонного дела Берлинера. Президентом стал Джонсон, вице-президентом Дуглас.
Собаку у трубы Victor взял себе в том же 1901 году. С этого момента белый пёс и раструб пошли по Америке вместе с именем, которое Джонсон выбрал после спора о чужом слове.
Говорят, в том же году Джонсон предлагал Берлинеру купить у него всё дело целиком. Берлинер отказался. Пройдёт четверть века, и за эту компанию заплатят сорок миллионов долларов.
Шкаф, который играет
Первые граммофоны Victor выглядели так же, как все: ящик и огромная труба-раструб сверху. Труба занимала пол-комнаты, собирала пыль и цеплялась за занавески. Хозяйки её терпели, но любить не любили.
Джонсон, похоже, думал над этим ещё с 1903 года. В 1906-м Victor выпустил аппарат, у которого раструб спрятали внутрь деревянного корпуса. Снаружи стоял аккуратный шкафчик из хорошего дерева, с дверцами, за которыми прятался звук. Такой можно было поставить в гостиной рядом с буфетом, и гости принимали его за мебель.
Назвали его «Виктрола».
Коллекционеры, которые разбирают историю этих аппаратов по винтику, пишут, что уже через несколько лет «виктролы» с внутренним раструбом продавались лучше, чем старые машины с трубой наружу. Слово быстро ушло из каталога в язык. В Америке «виктролой» стали называть почти любой домашний проигрыватель, чьей бы марки он ни был.
Завод в Камдене рос. К 1910 году он, по данным Википедии, занимал двенадцать городских кварталов, а музей в Довере называет десять. В любом случае это был уже не цех у реки, а целый промышленный район. Торговые конторы Victor открылись в Буэнос-Айресе, Милане, Японии, Австралии.
В 1915 году ту самую собаку у трубы выложили цветными витражами в окнах заводского корпуса в Камдене, где собирали шкафы для «виктрол». Пёс, который когда-то слушал фонограф в английском доме, смотрел теперь сверху на американский город.
Девиз компании, по словам одного из историков звукозаписи, звучал так: «Каждый день улучшать всё, что мы делаем». Для человека, который всю жизнь доводил до ума чужие и свои механизмы, девиз вполне честный.
Деньги пришли быстро. Джонсон стал миллионером, а потом и мультимиллионером. В 1903 году он перевёз семью в особняк в Мерион-Стейшн под Филадельфией, а в 1919-м в Мурстаун, штат Нью-Джерси. Летом жили на побережье, в Вентноре, на зиму уезжали в Пайнхерст, в Северную Каролину.
Женат он был с 1897 года, на Элси Фенимор. У них вырос сын, тоже Элдридж, Элдридж Ривз Фенимор Джонсон. Именно он потом напишет биографию отца, где будет и слёзы в поезде, и попугай с насморком.
Когда в доме заговорило радио
Двадцатые годы принесли Victor новую беду. По вечерам американцы всё чаще садились не к граммофону, а к радиоприёмнику. Радио играло бесплатно, без пластинок и без завода пружины. Рынок домашних проигрывателей просел.
Хозяину тоже пришлось несладко. По данным биографов, в 1924 году Джонсон надорвался: несколько месяцев он не мог заставить себя принимать решения. Сам он и его близкие называли это старым словом «меланхолия». В 1925 году компания оказалась на грани банкротства, потом выправилась, но прежней уверенности уже не было.
Джонсон рассудил по-своему. В 1926 году он продал свой контрольный пакет двум нью-йоркским банкирским домам, J. & W. Seligman и Speyer & Co. Википедия называет сумму в сорок миллионов долларов. Музей в Довере пишет, что из дела он ушёл в 1927 году, после почти тридцати лет в звукозаписи. Даты расходятся на месяцы: сделку договаривали в конце одного года, а закрывали в начале следующего.
Банкиры долго у себя компанию не держали. В 1929 году они перепродали Victor Радиокорпорации Америки, RCA. Так появился «RCA Victor», и собака у трубы перешла к тем самым радиолюдям, из-за которых когда-то просели продажи граммофонов.
А Джонсону было шестьдесят. Работать ему больше было не нужно никогда.
Рукопись про кроличью нору
Свободного времени у него теперь было сколько угодно, и тратил он его с размахом. Охотился, ходил под парусом, покупал яхты одну больше другой. Собирал драгоценные камни, потом живопись. Энциклопедия IEEE не без иронии замечает, что часть купленных картин потом оказалась подделками.
Главным его увлечением стала Алиса. Та самая, из Страны чудес.
3 апреля 1928 года на аукционе Sotheby’s в Лондоне продавали рукописную книжку, которую Льюис Кэрролл когда-то сделал в подарок для настоящей девочки Алисы. Своим почерком, со своими рисунками, под названием «Приключения Алисы под землёй». Купил её американский антиквар Абрахам Розенбах, примерно за пятнадцать тысяч фунтов. Для литературной рукописи сумма тогда была рекордная.
Розенбах долго у себя рукопись не держал. Её почти сразу перекупил Джонсон. Википедия называет сумму в сто пятьдесят тысяч долларов.
Двадцать лет рукопись простояла у него. Он показывал её публике на выставке к столетию Кэрролла в Колумбийском университете, а в 1936 году заказал в Вене факсимильное издание, чтобы книжку могли полистать и те, кому оригинал не достанется. Сегодня рукопись хранится в Британской библиотеке в Лондоне.
Был и другой поворот. Вчерашний механик, которого не пустили в колледж, стал попечителем Пенсильванского университета и председателем его музея. В 1927 году он дал университету восемьсот тысяч долларов на Фонд Элдриджа Р. Джонсона, чтобы там занимались медицинской физикой. В 1928-м его избрали в Американское философское общество, старейшее учёное общество страны.
Своя яхта у него называлась «Каролина», так же, как звали мать, которую он не успел запомнить. На «Каролине» снаряжали экспедицию к острову Пасхи. Ещё одну экспедицию Джонсон отправил в Гватемалу, к руинам древнего города Пьедрас-Неграс, и резной каменный трон, найденный там, подарил университетскому музею.
Камдену он тоже оставил подарок. Библиотеку Купера и землю вокруг неё Джонсон отдал городу, и теперь это парк его имени.
Иголка, пружина и Довер
Элдридж Ривз Джонсон умер 14 ноября 1945 года в своём доме Брайденхарт в Мурстауне, штат Нью-Джерси. Ему было семьдесят восемь. Энциклопедия IEEE пишет, что он ушёл одним из самых богатых людей Соединённых Штатов. Похоронили его на кладбище Уэст-Лорел-Хилл под Филадельфией.
Через сорок лет, 26 февраля 1985 года, ему посмертно вручили «Грэмми», специальную награду попечителей. За то, что механик из Камдена сделал для записанного звука.
Где же теперь стоит эта статуэтка? В городском музее его имени. Музей Джонсона «Виктрола» открыт в Довере, штат Делавэр. В том самом городке, где пятнадцатилетнему выпускнику когда-то сказали, что ума на колледж у него не хватит и пора идти к станку.
Там стоят его «виктролы» с дверцами, лежат пластинки с белым псом у трубы, висят фотографии завода в Камдене.
Он и правда пошёл к станку, как ему велели. Просто станок оказался в мастерской, куда однажды занесли капризный ящик с ручкой. Механик послушал его, сказал про попугая с насморком и не смог успокоиться, пока попугай не запел человеческим голосом.
