Белая чашка стоит на краю стола, ещё без единого пятнышка. Мастерица обмакивает палец в красную краску, прижимает его к фарфору и чуть проворачивает. Ещё раз, рядом. Потом тонкой кистью два-три зелёных листика, и на боку чашки уже цветёт пышный розан. На всё про всё уходят секунды. Чашку отставляют в сторону, на доску к десяткам таких же, и берут следующую. За день через руки одной мастерицы проходят сотни чашек, и на каждой свой розан, чуть кривой, чуть живой, не похожий на соседний.
Так расписывали посуду в Дулёве, во Владимирской губернии. Роспись получалась быстрой, яркой и дешёвой, и её прозвали «агашкой». По легенде, в честь мастерицы Агафьи, хотя Агафий за длинными столами расписной мастерской сидело, говорят, не одна и не две.
Чашки с такими розанами расходились по всей стране. Их ставили на стол в избах, в купеческих домах и в кабаках. А с тех же самых заводов уходили сервизы, которые дарили императрице.
Хозяина этих заводов газеты звали «фарфоровым королём». Звали его Матвей Сидорович Кузнецов.
Пустошь среди болот
Начиналось всё задолго до него, в Гжели, под Москвой. Там глиной жили целыми деревнями: копали её, мяли, лепили, обжигали. Кузнецовы были из государственных крестьян Гжельской волости и держались старой веры.
Прадед Матвея, Яков Васильевич, поставил в тех краях маленький заводик. Про то, как он научился обжигать фарфор, в Гжели потом рассказывали байку. Первым здешним фарфорщиком считался Павел Куликов, и секрет его печи Яков будто бы выведал у куликовского помощника, угостив того как следует. Правда это или нет, проверить уже некому, но завод заработал. Дело переняли сыновья. Один из них, Терентий Яковлевич, оказался человеком с расчётом и терпением.
Терентий давно присматривался, на чём держится посудное дело. Выходило, что держится оно на двух вещах. Нужны дешёвые дрова, потому что печь для обжига ест их без счёта. И нужны руки, много рук, которые не просят дорого.
В 1832 году он нашёл место, где было и то и другое. Пустошь Дулёво во Владимирской губернии продавали обедневшие помещики Сарычевы. Низкие болотистые земли, кругом бесконечный лес. Хлеб там родился плохо, прокормиться с земли крестьяне не могли и всегда искали заработка на стороне.
Для пахаря такая земля была бедой. Для фарфорового завода она подходила как нельзя лучше.
Терентий купил пустошь и построил завод. Строил не по-старинке. Работу разделили на операции: одни формовали, другие обжигали, третьи расписывали. Каждый делал своё и набивал руку. По подсчётам историков завода, одно это подняло выработку примерно на четверть.
Неподалёку, в деревне Короткой, работала фабрика Сафронова, знаменитая своей росписью. Терентий её купил, а мастеров перевёл к себе в Дулёво. Так в семье появились хорошие живописцы. Довершал это дело уже сын Терентия, Сидор.
Сын среди сестёр
Сидор Терентьевич был предприимчивым и беспокойным. В начале 1840-х Кузнецовы открыли завод совсем далеко от Гжели, в Риге. Рига была большим портом, через неё шли товары и из России, и в Россию.
У Сидора долго рождались только дочери. Анастасия, Ирина, Мария, Пелагея. В августе 1846 года наконец родился сын. Его назвали Матвеем.
Мальчика растили строго, по-старообрядчески. Но и про дело не забывали. Наследник фарфорового завода должен был знать не только молитвы и счёт, но и то, как устроена торговля, как пишут векселя и как разговаривают с покупателем из другого города.
В 1861 году Матвея, совсем ещё подростка, отправили в Ригу, в коммерческое училище. Рядом с учёбой шла практика на семейной рижской фабрике. Утром классы, потом цеха, запах сырой глины, гул печей.
Рижская выучка ему потом пригодилась больше, чем любая другая.
Три зятя и один наследник
В январе 1864 года Сидор Терентьевич умер.
Матвею было семнадцать. По закону он ещё не мог сам распоряжаться ни заводами, ни деньгами: до совершеннолетия оставалось три года. Всё хозяйство, Дулёво, Рига, склады, долги и заказы, разом легло на плечи мальчишки, который вчера сидел за партой.
Помогли сёстры, точнее, их мужья. Три зятя, Анисимов, Щепетильников и Балашов, стали его попечителями. Бумаги подписывали они, а Матвей смотрел, слушал и учился уже не в классе, а в конторе.
Семья у старообрядцев складывалась рано. Совсем молодым Матвей женился на купеческой дочери Надежде Вуколовне Митюшиной, своей ровеснице. В 1867 году у них родилась первая дочь, Клавдия. Потом пошли сыновья, один за другим. Всего детей в доме будет десять: восемь сыновей и две дочери.
В том же 1867 году Матвей Сидорович стал совершеннолетним. Опека кончилась. Теперь за всё отвечал он сам: за печи, за глину, за сотни рабочих в Дулёве и за то, чтобы их посуду кто-нибудь купил. Ошибиться можно было один раз, а платить за ошибку пришлось бы всей семье, с сёстрами и их мужьями.
Историки, которые писали о нём позже, сходятся в одном: тихо сидеть на отцовском наследстве он не собирался. Дулёвский завод при нём вырос так, как не рос ни при деде, ни при отце. Но молодому хозяину было тесно и в Дулёве.
Село с подходящим названием
В 1870 году ему подвернулся завод в Тверской губернии. Это была фаянсовая фабрика Ауэрбаха, когда-то одна из самых известных в России. Её фаянс знали в столицах, с ним ездили на выставки.
Но к 1870 году дела у фабрики шли под гору. Кузнецов купил её вместе с долгами.
Стояла фабрика в селе на Волге, которое называлось… Кузнецово.
Совпадение вышло почти анекдотическое: Кузнецов купил завод в Кузнецове. Много позже село переименуют в Конаково, и под этим именем тамошний фаянс знают и сегодня. А тогда, в 1870-м, молодой хозяин мог с полным правом считать, что место его само дожидалось.
Покупка была смелая. Чужой завод в упадке, чужие долги, свои деньги, которые надо было где-то брать. Но Кузнецов, похоже, уже понял главное правило, по которому будет играть всю жизнь. Хорошее имя и опытные мастера стоят дороже стен. Стены можно подлатать. А известную марку и умение делать хороший фаянс за год не заработаешь.
Торф вместо дров
Дед Терентий когда-то выбрал Дулёво из-за дешёвых дров. Внук пошёл дальше.
Обжиг фарфора пожирал лес гектарами. Дрова дорожали, а качество обжига от них зависело капризно: то жар ровный, то нет. И Матвей Сидорович перевёл Дулёвский завод на торф.
Торфа вокруг, среди тех самых болот, было сколько угодно. Он выходил дешевле дров и давал более ровный жар. Дулёво стало одним из первых фарфоровых заводов в России, который работал на торфе. Каждый год на торфоразработки нанимали крестьян из окрестных деревень, по некоторым данным, до двух тысяч человек.
Болото, которое когда-то не давало крестьянам хлеба, стало кормить их работой.
Росли и цеха. По цифрам, которые приводят в очерках о заводе, в 1859 году, ещё при отце, на Дулёвском заводе работали 860 человек. К 1884 году одних мастеров было около тысячи ста. В начале XX века на заводе трудились почти две с половиной тысячи. Выпуск рос ещё быстрее: если в 1859 году Дулёво давало продукции на 90 тысяч рублей в год, то в 1884-м уже примерно на полмиллиона.
Посуда на любой кошелёк
Секрет Кузнецова был не в одном красивом сервизе. Он делал посуду для всех.
Для деревни шли простые чашки и тарелки, расписанные быстро и весело, теми самыми «агашками». Такую посуду мог купить и крестьянин, и мастеровой, и хозяин придорожного трактира, у которого чашки бьются каждый день. Для людей побогаче делали сервизы с позолотой. У дулёвских мастеров был даже особый приём, «золотое нутро»: чашку внутри покрывали золотом целиком или наполовину. Пьёшь чай, а со дна блестит.
Делали и совсем неожиданное. Майолику, печи, камины, умывальники. Всё, что можно вылепить из глины и обжечь.
Хороших живописцев Кузнецов искал везде, где они были. Переманивал опытных мастеров даже с Императорского фарфорового завода. Для дорогой посуды приглашал известных художников, давал стипендии ученикам Строгановского училища. Михаил Врубель сделал для его заводов эскиз блюда «Садко».
Рядом с хозяином много лет работал управляющий Пётр Ануфриев. Он вёл счета, занимался рабочими посёлками и без устали ходатайствовал о пошлинах на привозную посуду. Кузнецов и сам писал об этом министру финансов. С 1880 по 1893 год пошлины на заграничный фарфор, по подсчётам историков, выросли на 20–50 процентов. Заграничной посуде стало труднее спорить в цене с дулёвской.
Сервиз для императрицы
В 1882 году в Москве открылась Всероссийская художественно-промышленная выставка. Кузнецов привёз туда свой фарфор, и его сервиз преподнесли императрице Марии Фёдоровне.
На следующий год хозяин Дулёва получил орден Святого Станислава третьей степени. Для бывшего гжельского рода, который начинал с крестьянского заводика, это был большой шаг.
А 29 сентября 1887 года было зарегистрировано «Товарищество производства фарфоровых и фаянсовых изделий М. С. Кузнецова». Под одну вывеску собрали заводы, которые до этого числились по отдельности. Работать как единое целое товарищество начало в 1889 году, и с тех пор на донышках появилась общая марка.
Конкурентов это не радовало. Кузнецов скупал заводы, которые плохо управлялись и разорялись, переманивал мастеров. Ему было за сорок, и он только входил во вкус.
Завод, который помнил Екатерину
В подмосковных Вербилках, на речке Дубне, стоял завод, о котором знал каждый, кто разбирался в фарфоре.
Его основал англичанин Франц Гарднер. Весной 1766 года на купленной у князя Урусова пустоши заработала его фабрика. Гарднер долго искал подходящую глину, звал мастеров, учился. Секреты ремесла ему помогали ставить мастера, знакомые с мейсенским производством, и вскоре вербилковский фарфор стал не хуже саксонского, а стоил дешевле. Екатерина II, по рассказам, принимала Гарднера лично и предлагала ему русское подданство. Англичанин вежливо отказался, но заказы от императрицы пошли.
В 1777–1785 годах по заказу Екатерины II в Вербилках сделали четыре знаменитых орденских сервиза: Георгиевский, Андреевский, Александро-Невский и Владимирский. Из них угощали кавалеров российских орденов на торжественных обедах во дворце. Предметы из них сегодня хранятся в Эрмитаже и в музеях Московского Кремля.
Гарднеровские фигурки, крестьяне, торговцы, ремесленники, расписанные с любовной точностью, стали отдельной славой завода. Их собирали, ими гордились, их ставили в горки на видное место. Сам Франц Гарднер умер в 1796 году, а его завод ещё долго считался лучшим частным фарфоровым заводом России.
Но прошло больше ста лет. Дело переходило от одних наследников к другим. К началу 1890-х знаменитый завод начал испытывать денежные трудности.
В апреле 1892 года Матвей Сидорович Кузнецов купил завод Гарднера.
Заплатил он 238 тысяч рублей, вместе с тремя сотнями десятин земли. И ещё пять тысяч рублей отдельно, за старые фабричные модели, формы и рисунки.
Эти пять тысяч, пожалуй, и были самой выгодной частью сделки.
В заводских кладовых хранилась коллекция, которую Гарднеры собирали больше века. Около четырёх тысяч фарфоровых изделий. Полторы тысячи статуэток. Тысяча фаянсовых фигурок. Образцы, по которым когда-то работали лучшие мастера. Пастушки и разносчики, чайные пары екатерининских времён, тарелки с тонкой росписью. Для человека, который вырос среди дулёвских печей, такая кладовая была дороже любого сундука с деньгами.
Кузнецов отобрал из этого собрания лучшее и снова пустил в производство. И, что не менее важно, сохранил на изделиях старое клеймо «Гарднер». Покупатель брал в руки чашку и видел знакомую марку, которой доверяли его деды.
Правнук гжельского крестьянина теперь владел заводом, где делали сервизы для Екатерины Великой.
Картинка, которая переезжает на чашку
Чтобы выпускать миллионы чашек, одних пальцев мастериц было мало. И Кузнецов освоил у себя декалькоманию, производство переводных картинок.
Устроено это было почти как детская забава. Рисунок печатали на специальной бумаге, бумагу прикладывали к фарфору, смачивали, и картинка переходила на чашку. Потом мастерица дорисовывала от руки пару штрихов, подводила золото по краю, и посуда шла в обжиг.
Так получалось быстро, ровно и дёшево. Сотни одинаковых тарелок с одним и тем же узором, и при этом каждая чуть-чуть своя, потому что последние мазки клала живая рука.
Не всё, правда, шло гладко. Пробовали делать посуду в изысканном стиле художников «Мира искусства», но покупатель такую утончённость брал плохо. Ему был милее яркий розан.
Рижская часовня
Рижская фабрика, с которой началась его взрослая жизнь, оставалась для Кузнецова особым местом. Город был далеко от Гжели и Дулёва, но именно там он когда-то учился считать, торговать и разговаривать с мастерами.
При рижской фабрике он построил часовню в честь двадцатипятилетия царствования Александра II. В декабре 1887 года за неё он получил орден Святой Анны третьей степени. При той же фабрике потом работали общество трезвости и даже спортивные команды для рабочих.
К тому времени Матвей Сидорович носил звание коммерции советника. Так его и подписывали на парадных фотографиях: «Коммерции советник Матвей Сидорович Кузнецов».
Две трети всей посуды
К концу XIX века под маркой Кузнецова работала уже целая сеть заводов: Дулёво, Вербилки, тверская фабрика, рижская, ещё несколько в разных губерниях. Склады товарищества стояли в десяти крупнейших городах России.
Чай к тому времени пили по всей России, от столичных гостиных до ямщицких трактиров на большой дороге, и чашек требовалось без счёта. Сколько именно посуды выпускала страна и какая её доля приходилась на Кузнецова, считали по-разному. Чаще всего называют цифру около двух третей всего российского фарфора и фаянса. Иными словами, если в доме была фабричная чашка, с большой вероятностью на её донышке стояла кузнецовская марка.
Кузнецовскую посуду везли и за границу. В Персию, в Турцию, в Афганистан, в Болгарию и даже в Японию. С выставок товарищество привозило медали, в том числе из Парижа. А в 1902 году фирма получила звание «Поставщик Двора Его Императорского Величества». Теперь на кузнецовских изделиях можно было ставить двуглавого орла. Для гжельского рода это было признание, о котором прадед Яков не мог и мечтать.
Купец с Мещанской
Сам Матвей Сидорович с 1874 года жил с семьёй в Москве, в доме на Первой Мещанской улице, сейчас это проспект Мира. Особняк ему перестраивал Фёдор Шехтель, тот самый, что строил лучшие московские дома своего времени.
Шехтель же построил для товарищества торговый дом на Мясницкой, 8. Строили его с 1898 по 1903 год. На первом этаже открылся магазин, где можно было купить кузнецовский фарфор, а наверху работала контора, откуда управляли всеми заводами.
Человек он был жёсткий и расчётливый, но и о рабочих думал по-своему. Старообрядческая вера требовала трезвости и порядка, и в его рабочих посёлках закрывали питейные заведения. Вместо кабаков строили церкви и молельные дома. При заводах появлялись школы, лечебницы, богадельня, жильё для рабочих.
В Дулёве на его деньги и на его земле поставили храм Иоанна Богослова, сначала деревянный, потом каменный. Много лет Кузнецов возглавлял старообрядческую общину Рогожского кладбища в Москве, одну из самых больших и влиятельных в стране.
При найме на заводы предпочтение отдавали единоверцам, старообрядцам.
В Москве он открывал бесплатные народные столовые и в 1883 году получил за них высочайшую благодарность. Жертвовал на училища, на детские приюты, на общество спасания на водах. Деньги считать умел, но и тратить их на других не жалел.
Розан на донышке
8 февраля 1911 года (21 февраля по новому стилю) Матвей Сидорович Кузнецов внезапно умер в Москве. Ему было 64 года.
Похоронили его на Рогожском кладбище, рядом с общиной, которой он отдал столько лет.
Дело перешло к сыновьям, во главе товарищества встал старший, Николай Матвеевич. После 1917 года заводы перешли государству и получили новые имена.
Но фарфор в Дулёве и Вербилках делают и сегодня. В Риге, в Старом городе, работает музей фарфора, и кузнецовские тарелки там тоже есть. Тверское село Кузнецово давно называется Конаковом, а гарднеровские фигурки и орденские тарелки стоят в музейных витринах.
А чашки с «агашками» до сих пор попадаются на блошиных рынках и в бабушкиных сервантах. Белый фарфор, чуть потёртое золото по краю и пышный красный розан, поставленный пальцем деревенской мастерицы. Переверни такую чашку, и на донышке, скорее всего, найдётся марка с фамилией Кузнецова.
Мальчишка из гжельского рода, который в семнадцать лет остался без отца с заводами на руках, сделал так, что его фарфор стоял и в избе, и во дворце.
