Нью-Йорк, конец 1880-х. В мировом суде на 57-й улице с утра разбирают дело уличных торговцев. Накануне в Центральном парке забрали целую ватагу мальчишек: они продавали гуляющим леденцы, а обёртки, розовые, зелёные и голубые, потом валялись по всем дорожкам. Денег на залог ни у кого не нашлось, и ночь торговцы провели в участке.
Утром за ними пришли родители. Одних отцов сопровождали адвокаты. Один отец, машинист из бедного квартала, адвоката не знал ни одного и на всякий случай привёл семейного врача.
Родителей вызывали к судье по очереди, и каждый говорил одно и то же. Сын ничего дурного не замышлял, мальчика нанял подрядчик. Товар у подрядчика, деньги у подрядчика, спрашивайте с подрядчика.
Слово «подрядчик» прозвучало столько раз, что судья наконец потребовал привести его самого. Ему ответили, что подрядчик уже стоит перед ним.
Стол у судьи был высокий. Ему пришлось привстать и перегнуться через край, чтобы разглядеть внизу крошечную фигурку, задравшую голову. Подрядчику было лет десять.
Судья посмотрел на него и сказал: «Дело закрыто. Иди домой и держись подальше от парков».
Эту сцену через сорок с лишним лет пересказал писатель Эптон Синклер. А услышал он её от самого «подрядчика», который к тому времени успел построить одну из крупнейших киноимперий Америки и потерять её. Звали мальчика Уильям Фокс. Его фамилию десятилетиями узнавали по первым секундам кино: прожекторы, гигантские буквы, фанфары. Только к студии с этим словом в названии сам он не имел никакого отношения.
Лис из Тольчвы
Он родился 1 января 1879 года в венгерской деревне Тольчва, в винодельческом краю на северо-востоке страны. Отца звали Михай Фукс, мать в девичестве была Фрид, и в справочниках урождённое имя мальчика записано то как Вильмош Фрид, то как Вильгельм Фукс.
Отец держал в деревне лавку со всякой всячиной, а заодно рвал зубы. По семейному преданию, которое Фокс потом весело рассказывал Синклеру, «безболезненное» удаление выглядело так: пациент садился, раздевался до пояса, и в нужный момент кто-нибудь прикладывал ему к спине горячее железо. Человек так вскрикивал от ожога, что зуба уже не замечал.
Потом отец уехал в Америку. Он искал там брата, который за десять лет до этого перебрался за океан и вдруг перестал писать. Брата он так и не нашёл, зато нашёл работу. Мать продала лавку и вслед за мужем повезла за океан младенца. Будущему киномагнату было девять месяцев. Тольчву он так никогда и не увидел. Только много лет спустя отправил туда оператора, снять деревню на плёнку, и устроил для родни показ.
Немецкое слово Fuchs значит «лис». По-английски лис будет fox. Фамилия переехала через океан, не потеряв смысла.
Вакса за пять центов
Первый дом, который мальчик помнил, стоял на Стэнтон-стрит, в Нижнем Ист-Сайде. Точнее, даже не дом, а задний флигель, пристроенный в глубине участка так, что туда почти не доходили свет и воздух. Посреди крохотного двора торчал столб с блоками, и от каждого окна к нему тянулись бельевые верёвки. Уборная внизу, насос тоже внизу. Воду в квартиру носили вёдрами по лестнице.
В Америке у Фуксов родилось ещё двенадцать детей. Выжили не все: по подсчётам самого Фокса, из тринадцати детей в семье выросли шестеро. Отец выучился на машиниста и, по словам сына, никогда не зарабатывал больше тысячи долларов в год. Мать в тяжёлые месяцы шила дома тапочки для фабриканта.
А отец был человеком удивительно спокойным. Сын вспоминал, что тот одинаково довольно жил, когда работал и когда сидел без работы. «Когда я приходил и говорил, что мясник и булочник больше не дают нам в долг, он был уверен, что завтра всё устроится», рассказывал Фокс. Беспокоилась за всю семью мать.
Однажды, оставшись без места, отец придумал варить дома ваксу для печей. Чугунная плита в кухне доходного дома была не просто плитой. Кухня служила и столовой, и гостиной, и чисто начищенная чёрная плита считалась делом семейной чести.
Продавать ваксу отправили старшего сына. Маленький Уилл ходил по лестницам соседних домов, стучал в двери и предлагал хозяйкам банку за пять центов. Так он работал полтора года, примерно с семи с половиной лет.
Конец этому делу положила погода. В марте 1888 года на Нью-Йорк обрушилась знаменитая метель. Сугробы поднимались до окон второго этажа, и по улицам больше недели маленькому мальчику было просто не пройти. Уиллу шёл десятый год.
Леденцы с загадкой
Тогда он взялся за леденцы. Пачка стоила цент, шесть пачек отдавали за пять центов, а внутри каждой лежала бумажка с загадкой. Хорошо их брали у причала на Третьей улице, откуда уходили прогулочные пароходы. А когда дело раскручивалось, можно было позволить себе десять центов на конку и ехать торговать в Центральный парк.
Вот тут и проявился будущий хозяин империи. Соседские мальчишки хотели заработать, но денег на товар у них не было. Уилл закупал леденцы сам, раздавал их ребятам и платил каждому процент с продаж. В десять лет у него была собственная команда торговцев, а сам он стал, как это называлось, подрядчиком.
Парковое начальство такую торговлю терпеть не стало из-за мусора от ярких обёрток. Объявлять о запрете мальчишкам никто не пошёл. Просто однажды пришли и забрали всех разом. Чем это кончилось, уже известно: высокий стол, судья, который привстал, и «дело закрыто».
Из парков Уилл после этого держался подальше. Во всяком случае, когда рядом была стража. Летом леденцы приносили ему до десяти, а то и двенадцати долларов в неделю, деньги для их квартала огромные.
Бригадир, которому было тринадцать
В одиннадцать лет Уилл бросил школу и пошёл работать к торговцу готовой одеждой. По вечерам он ещё несколько лет ходил в вечернюю школу. География его не интересовала совсем: он не видел, зачем она нужна. Арифметику любил и считал в уме так быстро, что менял одноклассникам ответы по географии на ответы по арифметике. Смешно, если знать, что через тридцать лет у его компании будут конторы по всему миру.
К тринадцати годам он работал в фирме «Д. Коэн и сыновья» и командовал раскройщиками подкладки. Под его началом было двенадцать взрослых мужчин и подростков. Рослый мальчик выдавал себя за шестнадцатилетнего и держался соответственно.
Деньги он копил с упорством, которое пугало приятелей. Первые десять долларов мелочью скопились в копилке, и с ними он открыл счёт в сберегательном банке «Драйдок». Сберкнижку хранил всю жизнь. Приятели тратили всё, что зарабатывали, а он подкладывал в дырявые ботинки картон, лишь бы не платить сапожнику за новые подмётки.
Девочка с муфтой
С будущей женой он познакомился, когда ему было четырнадцать, а ей десять. Мать Уилла устроила детям праздник на День благодарения. Семья к тому времени перебралась в квартиру получше, на Ривингтон-стрит, шесть комнат, и воду больше не надо было таскать из подвала.
Гостей нарядили в костюмы, взятые напрокат у соседнего костюмера: рыцари, придворные, испанские гранды. Маленькая Ева Лео, дочь фабриканта одежды, тихо села в уголок и смотрела на всё это как на сказку. И тут в комнату ввалился оборвыш с чумазым лицом, в рваной одежде и с ящиком чистильщика обуви на плече. Он подошёл прямо к ней и принялся чистить ей туфли.
Ева уже собралась прогнать нахала, но ей шепнули на ухо, что это сын хозяйки дома. Никакой он не чистильщик, а бригадир раскройщиков.
Ухаживать по-настоящему он начал через несколько лет и действовал основательно. Сначала завоевал доверие отца Евы: сыну простого рабочего надо было доказать, что у него голова на плечах и что он пойдёт далеко. Получив разрешение, пригласил шестнадцатилетнюю Еву в театр.
На втором свидании, возвращаясь зимней ночью домой, они застряли в остановившемся вагоне конки. Два часа в нетопленом вагоне. Уилл решил, что момент подходящий, и пожаловался, что у него ужасно замёрзли руки. Он надеялся, что Ева согреет одну из них. Ева протянула ему свою меховую муфту целиком и велела засунуть туда обе руки.
Объясниться он всё-таки успел. Свадьбу сыграли 31 декабря 1899 года, а на следующий день Уиллу исполнился двадцать один год. С тех пор в семье Фоксов праздновали три праздника сразу: годовщину свадьбы, день рождения и Новый год.
Сослуживцы скинулись ему на подарок, собрали сто долларов и предложили выбрать мебель. Сто долларов жених положил в банк, а мебель купил в рассрочку.
Сукно, крендели и сковородки
К двадцати годам он зарабатывал семнадцать долларов в неделю, и на счёте у него лежало пятьсот восемьдесят долларов. Он сам называл их сбережениями десяти лет. И почти все их едва не потерял за одно утро.
Осенью 1899 года в Нью-Йорке готовили огромный парад вдоль Гудзона, и Уилл рассчитал, что многотысячной толпе захочется пить и есть. Он снял со счёта пятьсот долларов и разделил их на четыре части: газировка в бутылках, ящики из-под мыла, чтобы вставать на них и смотреть поверх голов, бутерброды с ветчиной и сыром, крендели.
Ночью после жары резко похолодало, а утром поднялся ураганный ветер. Газировку не брал никто, люди хотели горячего кофе. На ящики невозможно было встать, сдувало. Бутерброды забыли завернуть, и ветер с пыльной дороги сделал их несъедобными.
Остались крендели. Конкуренты продавали их по себестоимости и дешевле. Тогда Уилл пошёл впереди своей дюжины продавцов и на ходу расхваливал товар: в каждом кренделе, мол, спрятан сувенир на память о параде. Покупатель разламывал крендель, искал сувенир, а продавцы к тому времени уже уходили дальше по толпе. Вечером он пересчитал выручку. Пятьсот долларов вернулись, да ещё с небольшим наваром.
После свадьбы он открыл своё дело вместе с товарищем по работе. Сукно, приходящее с фабрик, нужно проверить на изъяны, обмерить и декатировать, то есть дать ему усадку, чтобы готовое платье потом не село. Работа требовала мало денег и мало места. Компаньон проверял ткань и нанимал людей на усадку, а Уилл ходил по фабрикантам и собирал заказы. Первый год они едва зарабатывали столько же, сколько раньше получали по найму.
Ему было мало. Через полтора года после свадьбы к нему пришёл изобретатель с патентом на сувенирную сковородку в пару дюймов: на донышке американский флаг и бизон. В Буффало открывалась Панамериканская выставка, и изобретатель уверял, что каждый из десяти миллионов посетителей купит хотя бы по десятку сковородок за доллар. Уилл вложил в затею все свои деньги, около шестисот долларов, и поехал в Буффало продавать.
На дороге от вокзала к выставке тянулись лотки. И на каждом лежали сковородки с бизонами и флагами. Их было столько, что хватило бы каждому посетителю штук по сто.
В кармане у Уилла было три доллара. Он отказался от брони в хорошей гостинице и снял угол за доллар в сутки, чтобы протянуть хотя бы три дня. А потом заметил на улице магазин, где всё стоило пять или десять центов. Хозяином был некто Вулворт. Сковородок с бизонами у него не было.
Уилл отбил ему телеграмму о «важном деле», дождался встречи и честно рассказал всё как есть: из последнего доллара двадцать пять центов ушло на завтрак, двадцать пять на телеграмму, дома жена и ребёнок. Знаменитый лавочник сначала рассердился, что его выдернули на разговор ради неудачника со сковородками. Но в итоге заплатил за весь товар его себестоимость, около шестисот долларов. Деньги снова вернулись.
Он вернулся к своему сукну, и на второй год дело принесло десять тысяч долларов прибыли. С компаньоном они разошлись из-за чеков: тот хотел выписать их на пустой счёт в расчёте, что в понедельник деньги успеют поступить, а Уилл отказался подписывать. Чтобы выкупить долю компаньона, понадобилась тысяча долларов в долг. Без всякого залога он пошёл в банк, предварительно купив себе новый костюм, чтобы произвести впечатление. Директор банка оглядел костюм и сказал: «Вы на мели. Зачем же вы пошли и купили эту одежду? Банк даёт деньги тем, кто умеет копить». Деньги, впрочем, дал.
Через несколько лет у бывшего бригадира раскройщиков был капитал почти в пятьдесят тысяч долларов. Он мог бы до старости спокойно мерить и усаживать сукно.
Толпа, которую наняли
На Четырнадцатой улице в Манхэттене тогда работал «Автомат», одна из диковин города. Фонографы, груши для бокса, весы и кинетоскопы, в которые смотрели через окуляр. Служащих почти не было: монеты из автоматов сыпались в вагонетку, бегавшую по рельсам в подвале, и выходили оттуда уже пересчитанными.
Фоксу это понравилось, и он дал знать, что хочет купить такое заведение. Вскоре появился агент. Он предложил зал игровых автоматов в Бруклине, на Бродвее, 700. По словам Фокса, принадлежал он Джеймсу Стюарту Блэктону, одному из основателей кинокомпании Vitagraph.
Фокс пришёл смотреть заведение в назначенный час и увидел толпу. Пришёл второй раз, и толпа была ещё больше. Он решил, что дело верное, и купил.
В понедельник он вступил во владение. За весь день в зал зашли два человека.
Только тогда до него дошло, что оба раза толпу кто-то нагнал специально к его приходу. Было начало лета, и ему объяснили, что летом торговля всегда плохая.
Когда именно случилась покупка, сам Фокс помнил нетвёрдо. В пересказе Синклера мелькает 1903 год, в предисловии к той же книге сказано, что в кинодело Фокс пришёл в 1904-м с капиталом в 1600 долларов. Энциклопедии чаще называют 1904 год и треть заведения, купленную за 1667 долларов. Ему было двадцать пять.
Фокусник у дверей
Незадолго до этого Фокс попал на показ «живых картинок». На экране шевелилась листва дерева, и сосед сзади уверенно объяснил, что это фокус: кто-то трясёт занавес. Фокс после сеанса подошёл к механику и попросил показать, как устроен трюк. Механик показал плёнку. Никто ничего не тряс, изображение двигалось само.
Фокс пошёл смотреть дальше: поезд, вылетающий из туннеля, «Жизнь американского пожарного», «Большое ограбление поезда». И видел, как публика валит на эти сеансы.
Над его неудачным залом были жилые комнаты. Фокс снял и их, поставил там экран, проектор и сто сорок шесть стульев, а у входа повесил афиши. Расчёт был хитрый: зрители поднимаются по парадной лестнице, а после сеанса спускаются по чёрной прямо в зал с автоматами и по дороге бросают в них ещё пару монет.
Наверх не пошёл никто. Бруклинская публика ещё не знала, что такое движущиеся картинки. Целый день Фокс простоял у дверей, глядя на прохожих, и, по его словам, жалел, что нет у него никакого личного обаяния, чтобы их заманить. В зал было вложено почти всё, что он имел. Но, признавался он, больше денег ему было жалко самого себя: он ненавидел проигрывать.
Обаяние пришло само, в огромной шляпе на западный манер. Незнакомец спросил, о чём он горюет, выслушал, велел закрыть заведение на день и прийти назавтра.
Назавтра он привёл троих: фокусника с монетами, шпагоглотателя и пожирателя огня. Выбирай, сказал он, кого берёшь. Пожирателя огня Фокс отверг сразу, страховки от пожара у него не было. Шпагоглотатель показался тоже рискованным. А вот от фокусника вреда быть не могло.
Фокусник был маленький человечек в чёрных атласных штанах и атласном сюртуке, с чёрными усами и бородкой клинышком, причём ни то ни другое ему не принадлежало. Он подражал знаменитому иллюзионисту Германну Великому. Поставил столик прямо в дверях и начал показывать монеты. Когда собралась толпа, объявил, что самые удивительные чудеса покажет наверху и что вход пока бесплатный.
Толпа повалила наверх и там узнала, что такое кино. Через неделю народу набивалось столько, что людей у входа приходилось сдерживать.
Двести девяносто девять стульев
Теперь Фокс знал, где лежит золото, и думал только о том, как успеть раньше других. Он взял в долю двух приятелей и начал снимать лавки на людных улицах Бруклина. В каждой ставил экран, проектор и ряды стульев. Стульев не больше двухсот девяноста девяти. До этого числа хватало дешёвого разрешения на «простое представление». С трёхсот мест ты уже считался театром, и за тебя всерьёз брались пожарные правила.
Скоро у него было пятнадцать залов в Бруклине и Нью-Йорке.
Газеты тем временем подняли шум. Фильм про угонщиков автомобилей, потом настоящий угон, и пошли статьи о том, что движущиеся картинки портят нравы. Жёны компаньонов решили, что мужья связались с сомнительным делом. Фокс выкупил их доли и довёл число залов до двадцати пяти.
У него был свой взгляд на нравы. Он заметил, что там, где хорошо идут его сеансы, пустеют пивные. Рабочему не по карману водить семью в настоящий театр, объяснял он, вот он и проводит вечер у стойки. А в кино билет стоит десять центов, жене столько же, ребёнку пять, и два-три часа они сидят вместе. «Держать за руку своего малыша или жену оказывалось куда приятнее, чем стакан у стойки», говорил Фокс.
Последний, кто не продался
Скоро Фокс понял, что больше него зарабатывают те, кто сдаёт ему фильмы в прокат, и сам занялся прокатом. Тогда крупнейшие кинокомпании объединились в патентный трест и стали скупать прокатчиков одного за другим. Кто не продавался, у того отзывали лицензию. По словам Фокса, из ста двадцати лицензиатов по всей стране через какое-то время остался один. Это был он.
Ему предложили назвать цену. Он назвал 750 тысяч долларов, ему посоветовали подумать. Назавтра он повторил ту же сумму. На следующий день по почте пришло письмо об отзыве лицензии.
Фокс пошёл в суд и выиграл. Трест в итоге выплатил ему, по разным данным, сотни тысяч долларов отступных, а ограничения на длину фильмов и гонорары сценаристам ушли в прошлое.
Раз фильмы не дают, их надо снимать самому. В 1914 году его компания выпустила первую картину, а 1 февраля 1915 года появилась Fox Film Corporation. Первую студию сняли в Форт-Ли, штат Нью-Джерси, на другом берегу Гудзона. Основателю было тридцать шесть.
Девушка из Цинциннати
В том же 1915-м на экраны вышел фильм «Жил-был дурак». Главную роль в нём сыграла молодая актриса Теодосия Гудмен, дочь портного из Цинциннати. На афишах она стала Тедой Барой, а рекламщики студии сочинили легенду, которую газеты подхватили с восторгом. Будто бы родилась она в пустыне Сахара, в тени Сфинкса, дочь французского художника и арабской красавицы. А имя «Теда Бара», уверяли они, это анаграмма английских слов Arab Death, «арабская смерть».
Фильм стал хитом, а публика окрестила героиню «вамп», то есть роковая женщина. Слово так и прижилось. За несколько лет фильмы с Тедой Барой принесли студии миллионы.
Дальше всё пошло в гору. В 1917 году Фокс открыл производство в Калифорнии и подписал ковбоя Тома Микса, будущую звезду десятков вестернов. Студия переехала в Голливуд, по городам Америки встали огромные кинотеатры «Фокс», настоящие дворцы с позолотой. В Атланте, Детройте и Сент-Луисе такие залы работают до сих пор.
А в середине двадцатых он купил права на звук. Систему, которая записывала звук прямо на киноплёнку, назвали «Мувитон». В 1927 году с её помощью вышел «Восход солнца» Фридриха Мурнау, а весной того же года зрители впервые услышали в хронике, как ревёт мотор самолёта Чарльза Линдберга перед перелётом через Атлантику. Киножурнал Fox Movietone News потом выходил больше тридцати лет.
Одно лето и одна осень
К 1929 году Фоксу подчинялись сотни миллионов долларов, кинотеатры по всей стране и студия, о которой знал весь мир. В начале года он договорился о покупке акций семьи Лоу, владевшей крупнейшим конкурентом, компанией Loew’s, в которую входила студия MGM.
Летом 1929-го Фокс попал в тяжёлую автомобильную аварию и надолго выпал из дел. А в октябре рухнула биржа, и крах почти целиком съел его состояние.
Весной 1930 года, после долгой борьбы за компанию, он продал свой контрольный пакет за 18 миллионов долларов группе чикагского предпринимателя Харли Кларка. Компания, на которой стояло его имя, перестала быть его компанией. Ему был пятьдесят один год.
Вскоре после этого Фокс тридцать шесть дней подряд приходил домой к Эптону Синклеру и с утра до обеда рассказывал. Стенографистки не успевали, пришлось нанять вторую. Вышло 758 машинописных страниц, и в 1933 году Синклер издал по ним книгу. Именно оттуда история про ваксу, леденцы и судью за высоким столом.
Имя, которое ушло без хозяина
Весной 1935 года бывшая Fox Film Corporation слилась с молодой студией Twentieth Century Pictures. Новая компания получила название Twentieth Century-Fox, «Двадцатый век Фокс». Фамилия осталась в названии. Сам Фокс никакого отношения к новой студии не имел: ни акций, ни должности, ни права голоса.
Дальше у него были долгие годы банкротства, судов и в итоге тюремный срок. Жил он на доходы от звуковых патентов «Мувитона», которые у него остались, рядом с Евой, той самой девочкой с муфтой.
Уильям Фокс умер в Нью-Йорке 8 мая 1952 года. Ему было семьдесят три. Биографы пишут, что из Голливуда на похороны не приехал никто. Похоронили его в Бруклине, где когда-то над залом игровых автоматов стояли сто сорок шесть стульев и фокусник в накладных усах звал публику наверх.
Прожекторы и фанфары студии «Двадцатый век Фокс» потом увидели миллиарды зрителей. В январе 2020 года студию, к тому времени сменившую владельцев, переименовали в 20th Century Studios. Из названия исчезло ровно одно слово. То самое, которое семья Фукс когда-то привезла из Тольчвы через океан и перевела с немецкого на английский.
