Часы были самые обычные. Круглые, в поцарапанном стальном корпусе, на коричневом кожаном ремешке, который дед менял раз в несколько лет.
Стрелки стояли на без тринадцати семь.
Пётр Ильич надевал их каждое утро, сразу после умывания. Сначала три оборота заводной головки, ровно три, не два и не четыре. Потом ремешок на третью дырку. Потом рукав.
Часы после этого не шли.
Они не шли ни разу за всё то время, что внучка Оля себя помнила.
— Дед, сколько времени? — спрашивала она в детстве.
— Без тринадцати семь, — отвечал Пётр Ильич совершенно серьёзно, не глядя на руку.
Она смеялась, он не смеялся. Это была не шутка, просто она тогда этого не понимала.
Оля выросла, уехала учиться, вернулась в город уже с работой и своей квартирой. Часы на дедовой руке за это время не сдвинулись ни на минуту.
Однажды у ремешка лопнула шпилька, и Оля отвезла часы в мастерскую на Первомайской.
Мастер повертел их в руках, открыл заднюю крышку, посмотрел через лупу и сказал, что механизм мёртвый. Давно мёртвый, лет тридцать точно, а может, и больше.
— Восстановить можно, — добавил он. — Только там менять почти всё. Дешевле новые купить.
Дома Оля пересказала это деду слово в слово.
Пётр Ильич взял часы, застегнул на запястье и сказал, что чинить не надо.
— Дед, ну они же стоят.
— Стоят, — согласился он. — Пусть стоят.
И вот тут Оля не выдержала. Сорок лет одного и того же. Три оборота головки, третья дырка на ремешке, «без тринадцати семь» на любой вопрос.
— Объясните мне уже наконец, — сказала она. — Что в них такого?
Пётр Ильич долго смотрел на циферблат.
— В шесть сорок семь, — сказал он, — я в последний раз нажал на тормоз.
Он работал машинистом. Тридцать один год на одной дороге, если считать с помощника.
Утро было в мае семьдесят четвёртого. Пустой перегон между двумя разъездами, туман по низинам, состав шёл гружёный, скорость под шестьдесят.
Мальчишка вышел на пути из-за насыпи.
Лет восьми, в сером пальто, с санками на верёвке. Санки в мае, потому что на них он вёз бидон.
Пётр Ильич увидел его метров за триста. Для гружёного состава триста метров — это ничто.
Он дал экстренное торможение и держал сигнал. Дальше уже ничего не зависело ни от него, ни от мальчика.
Состав встал.
Не сразу, не там, где хотелось. Он тащился на заблокированных колёсах ещё долго, скрежет стоял такой, что на разъезде выскочили люди.
Мальчишка успел уйти с путей. Не сам: он стоял и смотрел, как на него едет поезд, а его выдернул за воротник обходчик, оказавшийся рядом.
Когда всё кончилось, Пётр Ильич обнаружил, что часы разбиты. При торможении он всем телом ушёл вперёд, и рука с запястьем ударилась о край пульта.
Стекло треснуло, стрелки встали.
Без тринадцати семь.
Потом было разбирательство. Ему записали срыв графика и вкатили выговор за перерасход по тормозным колодкам, потому что бумага такие вещи считает отдельно от людей.
Мальчика увезли в тот же день. Кто-то сказал, что зовут его Витя, кто-то — что живёт он у бабки на дальней улице. Фамилию не запомнил никто.
Пётр Ильич отработал ещё двадцать лет и ушёл на пенсию.
Часы он не чинил.
Он их заводил.
Каждое утро, три оборота, тридцать секунд. Механизм от этого не оживал, но заводить их было можно, и он заводил.
— Дед, зачем? — спросила Оля тогда, на кухне. — Они же не пойдут.
— Пойдут не пойдут, — сказал Пётр Ильич. — Утро есть утро.
Эту историю Оля пересказала подруге, а подруга выложила её в городском чате. Без фамилий, просто как есть: машинист, семьдесят четвёртый год, санки с бидоном, часы на без тринадцати семь.
Через два дня написал мужчина.
Он написал, что ему пятьдесят два, что зовут его Виктор, что в мае семьдесят четвёртого ему было восемь лет и он вёз бабке бидон с молоком коротким путём через насыпь.
И что он до сих пор помнит скрежет.
Приехал он в субботу. Немолодой уже человек, грузный, в ветровке, с коробкой конфет, которую держал двумя руками, как школьник.
Оказалось, что он тоже работает на железной дороге. Сначала слесарем, потом помощником, а последние девятнадцать лет машинистом. На той же дороге. Иногда проходит тот самый перегон.
Про то утро он никому никогда не рассказывал. Даже дома. Стыдился.
Они с Петром Ильичом просидели на кухне до темноты.
Часы Виктор попросил показать. Долго разглядывал треснувшее стекло, потом спросил, можно ли всё-таки отдать их в хороший ремонт, у него знакомый мастер.
Пётр Ильич сказал, что нет.
А потом снял их с руки и отдал ему совсем.
Теперь они лежат в квартире Виктора, на полке, рядом с фотографией внуков. Ремешок он менять не стал, тот так и остался застёгнутым на третью дырку.
Стрелки по-прежнему показывают без тринадцати семь.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
