Нью-Йорк, зима 1920 года. Контора Флоренца Зигфелда. Здесь решают, кто выйдет на сцену знаменитых «Безумств», самого блестящего ревю Бродвея, а кто отправится домой. Сюда каждый день приходят десятки девушек со всей Америки, и почти всех отправляют обратно.
Среди них семнадцатилетняя канадка. Невысокая, с тёмными волнистыми волосами и очень светлыми глазами. Рядом мать, у которой в сумке лежит письмо. Рекомендация от владельца театра в Монреале, адресованная лично Зигфелду. Ради этой бумаги и этой минуты семья продала пианино.
Дверь открывается. Девушку приглашают войти.
Позже биограф опишет эту встречу почти дословно так: один взгляд, одно хмыканье и поспешный выход. Великому знатоку женской красоты этого хватило.
Что именно он сказал, пересказывают по-разному. По самой известной версии, вердикт был такой: слишком маленькая, ноги коротковаты, а один глаз заметно косит. Для «Безумств», где девушки спускались по лестницам в перьях и стразах, это был приговор.
Мать и дочь вышли на улицу. Нью-Йорк гудел, как всегда. Никто не обратил внимания на девушку, которой только что объяснили, что у неё не те глаза.
Звали её Эдит Норма Ширер. Через десять лет она поднимется на сцену за «Оскаром», а её лицо станет одним из самых узнаваемых в мире. Но в ту зиму до этого было очень далеко. Впереди её ждал отказ ещё обиднее, и на этот раз от человека, которого называли главным режиссёром Америки.
Пианино в гостиной
Норма Ширер родилась 11 августа 1902 года в Монреале. В некоторых справочниках стоит 10 августа или даже 1900 год, но метрическая запись называет именно 11-е.
Семья жила хорошо. Отец, Эндрю Ширер, держал строительное дело, которое давало и достаток, и положение. Мать, Эдит, мечтала, чтобы младшая дочь стала пианисткой. Детей было трое: старший сын Дуглас, дочь Атоль и Норма, самая младшая.
Норма училась музыке, каталась на коньках и лыжах, плавала. Обычное детство девочки из приличного монреальского дома.
А потом случился день рождения. На девятилетие её повели на водевиль, пёстрое эстрадное представление с певцами, акробатами и комиками. Девочка вернулась домой и объявила, что станет актрисой.
В таких семьях подобные заявления обычно пропускают мимо ушей. Перерастёт. Но Норма не переросла. Биографы потом будут называть её свирепо честолюбивой, и это не преувеличение. Она решила, и всё.
Пианино в гостиной стояло по-прежнему. Норма разучивала гаммы и пьесы, мать радовалась. Никто ещё не знал, что именно этому инструменту предстоит купить ей билет в другую жизнь.
Год, когда всё рухнуло
В 1918 году строительная фирма Эндрю Ширера разорилась.
Это были не просто «трудные времена». Это было падение с высоты. Семья съехала из прежнего дома в маленький домик в скромном пригороде Монреаля. Достаток, положение, уверенность в завтрашнем дне исчезли почти одновременно.
Много лет спустя Норма скажет, что именно тогда у неё сложилась своя «философия неудачи». Она увидела, как быстро может исчезнуть то, что казалось вечным. И поняла, что ждать, пока жизнь сама наладится, бессмысленно.
Мать, похоже, думала так же. Через несколько недель после переезда Эдит Ширер ушла от мужа и вместе с дочерьми поселилась в дешёвом пансионе. Денег почти не было. Будущего, если честно, тоже.
Тут своё слово сказал брат Эдит. Совет у него был по тем временам смелый: везти девочек в Нью-Йорк, пробовать их в кино. «Картинный бизнес», как тогда говорили, рос как на дрожжах, и туда требовались молодые лица.
Чтобы купить три билета, Эдит продала то, что ещё оставалось ценного. Пианино Нормы. И, как пишут биографы, семейную собаку.
Можно представить, как грузчики выносили инструмент из комнаты. Как Норма смотрела на пустое место у стены. Из пианистки она в тот день окончательно превратилась в будущую актрису. Дороги назад не было.
Комната у железной дороги
В январе 1920 года мать и две дочери сошли с поезда в Нью-Йорке. Нашли самое дешёвое жильё, какое смогли: тесную квартирку, где на троих приходились одна двуспальная кровать и раскладушка. За окном грохотали поезда.
Атоль ходила на пробы вместе с сестрой. А Норма, судя по всему, что о ней известно, каждое утро собиралась так, будто идёт на премьеру.
Первым пунктом был, конечно, Зигфелд. Письмо из Монреаля, вся надежда семьи на одну встречу. И тот самый взгляд, хмыканье и выход, с которых начался этот рассказ.
Впоследствии эту сцену будут пересказывать во всех её биографиях. Одни авторы смягчают формулировки, другие, наоборот, сгущают краски. Но суть не меняется: человек, который сделал звёздами десятки девушек, посмотрел на Норму Ширер и не увидел в ней ничего.
Она могла сломаться тогда. Не сломалась.
Номер восемь
Нью-Йорк в те годы был киностолицей не меньше, чем Калифорния. Студии снимали в Форт-Ли за рекой и прямо в городе, и им постоянно требовалась массовка.
Однажды Норма узнала, что студия Universal ищет восемь хорошеньких девушек для съёмок. Она пришла вместе с Атоль. Претенденток набралось около пятидесяти.
Помощник режиссёра шёл вдоль шеренги и отбирал. Одна, вторая, третья. Семь. Норма стояла где-то в середине и понимала, что её сейчас пропустят.
И тогда она закашлялась. Громко, на весь зал. Помощник обернулся. Норма поднялась на цыпочки, чтобы казаться выше, и улыбнулась самой широкой улыбкой, на какую была способна.
— Ты выиграла, сестрёнка. Ты номер восемь, — сказал он, по воспоминаниям, которые приводит историк кино Мик ЛаСалл.
Это была первая победа. Крошечная, в массовке, где лица почти не разглядеть. Но она доказала Норме важную вещь: дверь, которая закрывается, иногда можно приоткрыть самой.
«Глаза никуда не годятся»
Массовка потянула за собой массовку. Небольшие роли без имени, эпизоды, где героиня просто проходит по улице или сидит за столиком. Одной из таких работ стал фильм «Путь на Восток» Дэвида Уорка Гриффита.
Для молодой актрисы 1920 года Гриффит был живой легендой. Создатель «Нетерпимости» и «Сломанных побегов», человек, который, по сути, придумал язык американского кино. Попасть к нему даже статисткой считалось удачей. Попасться ему на глаза было мечтой.
Норма попалась.
Много лет спустя она вспоминала эту минуту так подробно, будто она случилась вчера. Площадка, слепящий свет дуговых ламп. Мастер подошёл, посмотрел на её запрокинутое лицо и покачал головой.
— Глаза никуда не годятся, — сказал он, если верить её воспоминаниям. — Один косит, и они слишком голубые. Голубые глаза в крупном плане всегда выглядят пустыми.
И добавил, что из неё ничего не выйдет.
В то время это был вполне технический довод. Тогдашняя плёнка плохо передавала светлые оттенки, и голубые глаза на экране действительно получались бледными, почти белесыми. А лёгкая косинка, которую в жизни замечали немногие, в крупном плане могла стать заметной.
Два самых влиятельных человека в мире развлечений за один год сказали ей одно и то же. Зигфелд про сцену, Гриффит про экран. Глаза не те.
Другая на её месте, наверное, собрала бы чемодан и вернулась в Монреаль. Норма поступила иначе.
Зеркало
Она пошла к специалисту, о котором тогда много говорили в Нью-Йорке. Доктор Уильям Бейтс придумывал упражнения для глазных мышц, и Норма потратила на консультацию часть своих скромных сбережений. Доктор расписал ей комплекс.
Дальше началась работа, о которой мало кто знал. Каждый день, годами, Норма делала эти упражнения. Биографы пишут, что именно они на долгие годы помогли ей сделать косинку незаметной на экране.
Но одними упражнениями дело не ограничилось. Норма часами стояла перед зеркалом. Поворачивала голову, искала наклон, при котором лицо выглядит лучше всего. Училась держать взгляд. Запоминала ракурсы, как пианист запоминает аппликатуру.
Себя она оценивала безжалостно. Фигуру называла «приземистой», глаза маленькими и косыми. Никакой жалости к себе, только список недостатков, которые надо обойти.
А ещё она ходила в театры. Денег на хорошие места не было, поэтому Норма поднималась на самый верх, на галёрку, и оттуда смотрела на звёзд Бродвея: Айну Клэр, Линн Фонтанн, Кэтрин Корнелл. Особенно её интересовало, как они выходят на сцену. Как одна фраза, один поворот плеча заставляют зал замереть.
Галёрка стала её актёрской школой. Зеркало стало её операторской.
Мисс Лотта Майлз
Пока кино не спешило её звать, нужно было на что-то жить. И Норма пошла в модели.
Тут произошла неожиданная вещь. Девушка, которой отказали Зигфелд и Гриффит, оказалась очень востребованной в рекламе. Она позировала для объявлений о хозяйственном мыле и искусственном жемчуге, о швабре, зубной пасте и газировке. Её рисовали знаменитые иллюстраторы того времени, в их числе Говард Чендлер Кристи и Джеймс Монтгомери Флэгг, авторы самых известных журнальных обложек эпохи.
Но главной её рекламной ролью стала другая. Компания Kelly-Springfield, производитель автомобильных шин, выбрала Норму лицом своей кампании и дала ей титул «Мисс Лотта Майлз». В английском это игра слов: «lots of miles», «много-много миль». Шины, которым не страшна никакая дорога.
На огромном рекламном щите, залитом по вечерам светом прожекторов, Норма сидела внутри автомобильной покрышки, как в раме, и улыбалась сверху проезжающим машинам.
Вот она, ирония. Те самые глаза, которые «никуда не годились», каждый вечер смотрели с высоты на тысячи водителей. И никто из них, проезжая мимо, не думал, что у девушки на щите что-то не так.
Деньги от рекламы позволили продержаться. А сама работа дала то, чего не дали бы никакие уроки: умение держать лицо перед объективом. Фотограф не ждёт, пока модель «войдёт в образ». У него есть секунда, и в эту секунду надо быть прекрасной. Норма научилась.
Дочь священника, четвёртая в титрах
Примерно через год после приезда в Нью-Йорк случился первый настоящий прорыв. Агент Эдвард Смолл добыл ей роль в фильме «Похитители» (The Stealers, 1920). Скромная картина, четвёртая строчка в титрах, роль дочери священника. Но это была роль с именем, а не место в толпе.
Потом были ещё несколько небольших фильмов. Ничего громкого. Норма снималась, позировала, снова снималась. Деньги приходили и уходили, большие студии не звонили.
Она не знала одного. Её уже заметили.
Совсем молодой управляющий студии Universal, худощавый юноша по имени Ирвинг Тальберг, обратил внимание на начинающую актрису ещё в начале 1920-х. Тогда он ничего не мог для неё сделать. Но запомнил.
Письмо из Калифорнии
В начале 1923 года Тальберг перешёл к Луису Б. Майеру. Студия Майера была тогда маленькой и стояла на окраине Лос-Анджелеса, на Мишн-роуд, далеко от блеска будущего Голливуда.
В том же начале 1923 года агенту Нормы пришло предложение от студии Майера. Пятилетний контракт с пересмотром каждые полгода, скромная ставка и оплаченный проезд на поезде для неё и матери. Норма понятия не имела, что за этим предложением стоит тот самый молодой человек из Universal. Об этом она узнала позже.
В феврале 1923 года мать и дочь сели в поезд и поехали через весь континент. На вокзале в Лос-Анджелесе их никто не встретил. Ни представителя студии, ни машины, ни цветов.
Наутро она пришла на студию и впервые встретилась с Тальбергом лицом к лицу.
Дальше начались испытания, будто специально придуманные, чтобы проверить её на прочность. Первую кинопробу сняли при плоском, ровном освещении, как тогда было принято. Для лица Нормы это было худшее, что можно придумать. Результат, по словам биографа Гэвина Ламберта, вышел просто ужасным.
На следующий день после просмотра Норму нашли в коридоре студии. Она дрожала и не находила себе места. О чём она думала в ту минуту, можно только догадываться. Возможно, о том, что Гриффит всё-таки был прав.
Спас её оператор Эрнест Палмер. Он взялся снять вторую пробу и поставил свет так, как нужно было именно этому лицу. Майер и Тальберг посмотрели и на этот раз остались довольны.
Крик Майера
Но и это была ещё не победа. В первых ролях на новой студии у Нормы что-то не ладилось. Камера, которой она так долго училась нравиться, вдруг снова стала чужой.
Следующим фильмом была картина «Pleasure Mad» (1923), мелодрама о семье, которую внезапно свалившееся богатство едва не разрушило. Норма играла дочь главного героя. Норма хорошо понимала, что на кону.
«Все знали: если я не справлюсь в этой картине, со мной покончено», — вспоминала она.
И она не справлялась. Режиссёр Реджинальд Баркер в конце концов пошёл жаловаться Майеру: от этой девушки ничего не добиться.
Майер вызвал Норму к себе. И устроил сцену, которую она запомнила на всю жизнь. Он кричал на неё, называл дурой и трусихой. Позже Норма поняла, что весь этот гнев был спектаклем. Майер нарочно её разозлил.
«Сработало», — коротко подытожила она в воспоминаниях.
Норма вернулась на площадку злая и собранная. И сыграла. После этого Тальберг за восемь месяцев снял её в шести фильмах.
«Тот, кто получает пощёчины»
В апреле 1924 года студия Майера объединилась с компаниями Metro и Goldwyn. Так появилась Metro-Goldwyn-Mayer, MGM, будущая «фабрика звёзд» с рычащим львом на заставке.
Одной из первых больших картин новой студии стал фильм «Тот, кто получает пощёчины» с Лоном Чейни и Джоном Гилбертом. Норма Ширер играла в нём главную женскую роль, юную наездницу из цирка. Фильм имел успех, и её имя впервые заметили по-настоящему.
Дальше всё пошло быстро. К концу 1925 года Норма стала одной из главных звёзд MGM. Контракт обещал ей тысячу долларов в неделю с ростом до пяти тысяч за пять лет. Девушка, которая пять лет назад спала на раскладушке в комнате у железной дороги, купила дом на Вайн-стрит, прямо под знаменитыми буквами HOLLYWOODLAND на холме.
Тальберг к тому времени стал на MGM человеком, который решал почти всё. В сентябре 1927 года он и Норма поженились, и газеты назвали эту свадьбу голливудской свадьбой года. Свадьба не сделала её звездой: звездой она к тому времени уже была, и заработала это сама.
Голос с канадским выговором
Через неделю после свадьбы на экраны вышел «Певец джаза», и немое кино начало стремительно уходить в прошлое. Звёзды, которые блистали без слов, вдруг оказались перед микрофоном. Многие этого испытания не выдержали: у кого-то голос звучал писклявым, у кого-то мешал сильный акцент.
Норма решила, что не уйдёт вместе с немым кино. Тут ей помог и собственный брат. Дуглас Ширер, тот самый старший брат из Монреаля, к тому времени перебрался в Голливуд и возглавил звуковой отдел MGM. Он отвечал за то, как студия звучит.
Первый звуковой фильм Нормы, «Суд над Мэри Дуган» (1929), стал большим успехом. Критики хвалили её голос с лёгким канадским выговором, и позже другие актрисы даже пытались этому выговору подражать.
Но тут обнаружилась новая беда. За Нормой прочно закрепилось амплуа «хорошей девочки»: благородные героини, верные жёны, страдающие невесты. Публика любила её такой, а сама она понимала, что это клетка.
Тальберг готовил к съёмкам дерзкую по тем временам картину «Развод» (The Divorcee). Героиня, узнав об измене мужа, отвечает ему тем же и живёт свободной жизнью. Норма хотела эту роль. Тальберг сомневался: зритель не поверит, что Норма Ширер может быть такой.
Фотографии Хоррелла
Совет дал её друг и партнёр по съёмкам, актёр Рамон Новарро. Он сказал, что есть один молодой фотограф, пока никому не известный. Зовут Джордж Хоррелл.
Норма поехала к нему. В его маленькой студии она впервые позволила себе быть другой. Распущенные волосы, лёгкое платье, ленивый, уверенный взгляд. Хоррелл снимал её так, как не снимал никто: с резким светом, глубокими тенями, без привычной студийной гладкости.
И вот что удивительно. На этих фотографиях глаза, которые когда-то «никуда не годились», стали главным. Именно взгляд держит каждый кадр.
Норма принесла снимки мужу. Тальберг посмотрел и сдался. Роль досталась ей.
А для самого Хоррелла эти снимки стали стартом: вскоре он уже снимал главных звёзд MGM и превратился в одного из самых знаменитых портретистов Голливуда.
Пятое ноября
«Развод» вышел в 1930 году. Публика увидела совсем новую Норму Ширер: насмешливую, свободную, взрослую.
5 ноября 1930 года в Лос-Анджелесе проходила третья церемония вручения премии «Оскар». Норма была номинирована сразу за две роли: в «Разводе» и в фильме «Их собственное желание». Статуэтку за лучшую женскую роль ей вручили за «Развод».
Но у этого вечера была ещё одна деталь, которую мало кто помнит. В тот же вечер «Оскар» за запись звука получил фильм «Большой дом». Награду забирал звуковой отдел MGM во главе с Дугласом Ширером.
Брат и сестра из разорившейся монреальской семьи взяли «Оскары» на одной церемонии. Их называют первыми братом и сестрой в истории премии, которые оба стали её лауреатами. Дугласу потом достанется ещё несколько статуэток.
Десять с небольшим лет назад их мать продала пианино, чтобы купить три билета до Нью-Йорка. Наверное, это был самый удачный обмен в её жизни.
Не те глаза
Норма Ширер оставалась одной из главных звёзд MGM всё десятилетие. Её ещё не раз номинировали на «Оскар», её называли «первой леди» студии.
Косинку, о которой когда-то говорили Зигфелд и Гриффит, на экране почти никто не замечал. Годы ежедневных упражнений, часы перед зеркалом, ракурсы, выученные как гаммы, и свет, который операторы ставили под её лицо. Недостаток не исчез. Его просто переиграли.
Интересно, вспоминал ли Флоренц Зигфелд тот короткий взгляд, когда видел её лицо на афишах? Его ведь называли человеком, который прославил американскую девушку. А одну из главных красавиц эпохи пропустил за секунду.
Отказ Зигфелда, приговор Гриффита, провальная первая проба, крик Майера: всё это стало ступенями одной лестницы. Девочка, которая в девять лет объявила, что будет актрисой, просто не согласилась с тем, что ей говорили взрослые.
А у вас был человек, который однажды сказал «ничего не выйдет», а потом оказался неправ?
