Утюг с антресолей
Антресоли в квартире Перфильевых не открывали лет семь. Галина Петровна каждую осень говорила, что пора, и каждую осень находилось что-то важнее: то капуста, то давление у соседки, то сериал. А в конце октября она встала посреди прихожей, упёрла руки в бока и объявила мужу, что до первого снега антресоли будут разобраны. Иначе она сама полезет, упадёт со стремянки, и пусть ему потом будет стыдно.
Мирону Андреевичу было шестьдесят семь. Тридцать восемь лет он отработал электриком на подстанции «Северная», лазил по ячейкам под напряжением десять киловольт и никого не боялся, кроме жены с таким лицом. Он молча принёс стремянку.
Из-под потолка поехало всё, что семья копила с восьмидесятых. Коробка с ёлочными шарами, половина из которых оказалась битой. Пачка журналов «Здоровье», перевязанная бечёвкой. Детский горшок, эмалированный, с отбитым краем. Галина Петровна посмотрела на горшок, на мужа и сказала, что это вообще не их, это какая-то загадка. Последней с дальнего края антресолей выехала картонная коробка с размокшими углами. Мирон Андреевич откинул клапаны и присвистнул.
В коробке лежал утюг. Старый, хромированный, с чёрной ручкой и тканевым шнуром в коричневую оплётку. Весил он, по ощущениям, как гиря на два пуда, хотя на самом деле килограмма два с половиной. Такими утюгами в шестидесятые и семидесятые гладили брюки со стрелками, о которые можно было порезаться.
— Это же мамин, — сказала Галина Петровна, заглядывая через плечо. — Нет, не мамин. Это нам на свадьбу тётя Клава подарила. Мы его ни разу не включали, у меня свой был.
— Сорок с лишним лет лежит, — уважительно произнёс Мирон Андреевич. — Новенький.
Он поставил утюг на табурет в прихожей, рядом с коробкой, и пошёл за тестером. Электрик на пенсии не бывает бывшим электриком, это Галина Петровна поняла лет через десять после свадьбы. Любую вещь со шнуром Мирон Андреевич сначала прозванивал, а уже потом решал, выкидывать её или нет. Утюг прозвонился. Спираль целая, шнур не пересох, вилка карболитовая, тяжёлая, как пуговица от шинели. Он включил его в розетку, и через три минуты из прихожей запахло нагретым металлом и чуть-чуть пылью.
— Гладит, — доложил Мирон Андреевич на кухню.
— На помойку, — ответила с кухни Галина Петровна.
— Рабочую вещь на помойку? — возмутился он.
— Тогда отдай кому-нибудь, — сказала она. — Только чтоб к вечеру его тут не было.
«Спорим, не дойдёшь?»
Вечером к деду с бабкой, как всегда после школы, пришёл внук Тимофей. Ему было четырнадцать, родители работали до восьми, и три часа в день он проводил на дедовом диване с телефоном в руке. Если спросить, что он там делает, Тимоха отвечал «ничего», и это была правда.
Мирон Андреевич тем временем сидел на кухне и одним пальцем набивал сообщение в чат дома. Чат назывался «Заречная, 14», в нём было сто восемьдесят человек, и за два года Мирон Андреевич написал туда ровно дважды: один раз про то, что в третьем подъезде моргает свет на площадке, а второй раз, что он починил.
Сообщение получилось такое: «Меняю утюг. Рабочий. Гладит лучше нового. На что нибудь получше». Запятую он ставить не стал, потому что не нашёл её на клавиатуре.
Тимоха прочитал это уже у себя в телефоне, потому что состоял в том же чате по прописке. Он пришёл на кухню, сел напротив деда и долго смотрел на него с тем выражением, с каким подростки смотрят на взрослых, которые сделали что-то трогательное и безнадёжное.
— Деда, так это не работает, — сказал он наконец.
— Почему не работает? — удивился Мирон Андреевич. — Я ж написал. Утюг хороший.
— Ну, в интернете был один канадец, — начал Тимоха и сам заулыбался. — Он скрепку выменял. Потом ручку, потом ещё что-то, и так до целого дома дошёл. Но это канадец. А у тебя утюг и чат с бабками.
— В чате не только бабки, — обиделся за соседей Мирон Андреевич. — Там Лиля из третьего подъезда. Там Ваня, который на «Ниве» во дворе.
— Спорим, ты за месяц даже до чего-то нормального не дойдёшь? — прищурился Тимоха. — Ладно, дом не надо. Кресло-качалку. Чтобы как дед в кино, с пледом.
Мирон Андреевич отложил телефон. Всю жизнь он сидел на табуретах. На подстанции в дежурке стоял табурет, дома на кухне стоял табурет, и даже у телевизора он устраивался на табурете, потому что с дивана, как он говорил, плохо видно. Галина Петровна много лет мечтала, чтобы он сел хоть во что-нибудь мягкое. Кресло-качалка, это было смело.
— На что спорим? — спросил он.
Тимоха задумался. Спорить на деньги у деда с внуком было не принято, бабушка бы не одобрила.
— Если не выменяешь, моешь бабушке все окна к Новому году, — сказал Тимоха. — Сам. Без меня.
— А если выменяю, — медленно проговорил Мирон Андреевич, — ты всю зиму по субботам ходишь со мной в гараж.
Тимоха в гараж не ходил с девяти лет. Там было холодно, пахло бензином и интернет ловил одну палку. Он подумал, взвесил свои шансы, посмотрел на утюг, который дед зачем-то принёс на кухню и поставил на подоконник, и протянул руку.
— Двадцать пятое ноября, — сказал он. — Время пошло.
Галина Петровна, которая слушала всё это из коридора, тихо засмеялась. Окна были ей нужны в любом случае.
Три мясорубки на одну свадьбу
Первым в чате откликнулся не тот, кого ждали. Минут через сорок, когда Тимоха уже собрался домой, под сообщением деда появилось: «Мирон Андреевич, а утюг тяжёлый? Без автоотключения? Можно я сейчас зайду?»
Писала Лиля из третьего подъезда. Ей было двадцать семь, в августе она вышла замуж, и весь дом видел, как молодые ночью разгружали из машины гору свадебных коробок. Лиля работала костюмером в детской театральной студии при Доме культуры и к декабрю шила костюмы на «Двенадцать месяцев».
Она пришла в домашних тапках и куртке поверх халата. Взяла утюг двумя руками, взвесила и сказала «ого» с таким уважением, с каким обычно говорят о породистых лошадях.
— Вы не представляете, — сказала Лиля, поворачивая утюг к свету. — У нас в студии новые утюги, все с автоотключением. Восемь минут не трогаешь, он сам выключается. А мне надо прогладить двенадцать плащей из толстого сукна. Январь, Февраль, Март, каждому по плащу до пола. Новый утюг по сукну скользит, как по стеклу, а складки остаются.
— Этот не выключится, — заверил её Мирон Андреевич. — Этот будет греть, пока розетка не расплавится.
— Вот, — обрадовалась Лиля. — Вот это мне и надо.
Она сбегала домой и вернулась с коробкой. Коробка была новая, нераспечатанная, с плёнкой.
— Электромясорубка, — объяснила Лиля, слегка краснея. — Нам на свадьбу подарили три. Три одинаковые, представляете? Две тёти и коллега мужа. Одну мы оставили, одну отдали маме, а эта стоит в коридоре и смотрит на меня.
Тимоха, который так и не ушёл, стоял в дверях кухни с открытым ртом. Через час после начала спора дед держал в руках новую электромясорубку в плёнке, а утюг тёти Клавы уехал в третий подъезд гладить двенадцать месяцев.
— Это случайность, — сказал Тимоха. — Новичкам везёт.
— Посмотрим, — ответил Мирон Андреевич и пошёл сфотографировать мясорубку для чата.
Торшер с бахромой
Мясорубка провисела в чате два дня. Соседи ставили сердечки, писали «ну дед даёт» и «Лилечка, а тебе ещё сковородки не дарили?», но меняться никто не спешил. Тимоха каждый вечер заходил, смотрел на коробку в плёнке и многозначительно молчал.
На третий день позвонили в дверь. На пороге стояла маленькая старушка в вязаном берете и с сумкой на колёсиках.
— Аглая Фёдоровна, — представилась она. — Из девятого дома, второй этаж. Мне внучка в телефоне показала. Это у вас мясорубка?
Аглае Фёдоровне было семьдесят шесть. Каждое воскресенье у неё собирались четверо внуков, и каждое воскресенье она лепила с ними пельмени. Внукам было от девяти до двадцати лет, ели они, по её словам, «как бригада лесорубов», а мясо она прокручивала на ручной мясорубке, которую привинчивала к краю стола ещё в семидесятые.
— Нож у неё тупой, а у меня рука, — сказала Аглая Фёдоровна и показала Мирону Андреевичу запястье, будто он был врачом. — Два кило фарша, это я потом до среды отхожу. А у меня торшер есть.
— Какой торшер? — спросил Мирон Андреевич.
— Хороший, — сказала Аглая Фёдоровна. — Но не горит. Лет пятнадцать как не горит. Муж мой его чинить не умеет, он сорок лет бухгалтером просидел, у него руки под счёты заточены. Стоит в углу, я на него шарфы вешаю.
Торшер оказался на тонкой ноге с тремя растопыренными лапами и с абажуром цвета топлёного молока, по краю которого шла бахрома. Мирон Андреевич нёс его через двор на плече, как копьё, и бахрома мела ему по уху.
Галина Петровна открыла дверь, увидела торшер и сказала только одно слово: «Нет».
— Это временно, — успокоил её Мирон Андреевич. — Это на обмен.
— Он пыльный, — сказала Галина Петровна.
— Он будет как новый, — пообещал Мирон Андреевич.
Весь вечер на кухне пахло канифолью. Мирон Андреевич разобрал торшер до последнего винта, выкинул окислившийся патрон, поставил новый из своих запасов, перебрал выключатель, который щёлкал, но ничего не включал, заменил провод. Тимоха сначала сидел в телефоне, потом смотрел из-за двери, потом сел рядом.
— А это что? — спросил он, показывая на тестер.
— Тестер, — ответил дед. — Им прозванивают.
— Чего прозванивают?
— Всё, — сказал Мирон Андреевич. — Всё, что должно проводить ток, и всё, что не должно.
Тимоха хмыкнул, но посмотрел, как стрелка дёрнулась и встала на ноль. Около одиннадцати вечера торшер включился. Абажур загорелся мягким жёлтым светом, бахрома отбросила на стену тени, похожие на дождь, и Галина Петровна, которая пришла сказать, что пора спать, остановилась в дверях.
— Красиво, — сказала она неохотно. — Только всё равно нет.
Велотренажёр, на котором сушат бельё
Торшер забрали через сутки. Его увидели в чате Ваня и Даша, молодая пара из дома номер девять, которая весной сняла там однушку. У них в единственной комнате с потолка висела голая лампочка на проводе, и Даша, как она сама написала, «уже полгода чувствует себя на допросе».
Ваня пришёл за торшером сам. Высокий, в спортивной куртке, с виноватым лицом человека, который пришёл сдаваться.
— Мирон Андреевич, у нас есть велотренажёр, — сказал он. — Я его в январе купил. Решил, что с нового года начинаю новую жизнь.
— И как? — с интересом спросил Мирон Андреевич.
— Два раза, — честно признался Ваня. — Потом Даша стала на него вешать бельё. Он удобный, у него руль широкий. Но квартира маленькая, а он стоит посреди комнаты. Даша сказала, что если я его не уберу, она уберёт меня.
Велотренажёр Ваня с Мироном Андреевичем несли вдвоём, через двор и на четвёртый этаж. На руле ещё болталась забытая прищепка. Тимоха вышел на лестничную клетку, посмотрел на деда, на тренажёр, на прищепку и сел на ступеньку.
— Деда, — сказал он тихо. — Это уже не обмен. Это уже сериал.
Он был прав больше, чем думал. Через день Мирона Андреевича остановила на крыльце женщина из второго подъезда, которую он тридцать лет знал только в лицо.
— Ну что, Мирон Андреевич, — спросила она, — какая следующая серия?
В чате «Заречная, 14» теперь каждое утро кто-нибудь интересовался, на что дед поменял тренажёр. Кто-то перекинул всю историю в районную группу, и в продуктовом на углу кассирша, пробивая Мирону Андреевичу кефир, сказала: «А это вы с утюгом?» Он сказал, что он. Она сказала, что болеет за него.
Поздно вечером, когда Тимоха ушёл, а Галина Петровна легла, Мирон Андреевич сидел в прихожей на табурете и зашнуровывал ботинки, чтобы вынести мусор. Рядом стояла та самая коробка с антресолей, с откинутыми клапанами. Выбросить её Галина Петровна так и не разрешила, сказала, что в ней удобно хранить шапки. Неделю назад здесь, на этом табурете, стоял утюг тёти Клавы. Мирон Андреевич посмотрел на пустое место и подумал, что за неделю поговорил с соседями больше, чем за предыдущие десять лет.
Кресло, которое было не Эдика
Четвёртый обмен должен был стать последним. Вечером в личные сообщения Мирону Андреевичу написал некий Эдуард из соседнего дома: «Меняю массажное кресло на велотренажёр. Кресло почти новое, с подогревом. Приходите хоть сейчас».
Мирон Андреевич перечитал три раза. Массажное кресло с подогревом. Это было даже лучше качалки. Тимоха, заглянув деду через плечо, побледнел.
— Это нечестно, — сказал он. — Это не качалка.
— Кресло есть кресло, — возразил Мирон Андреевич. — Договаривались про кресло.
— Договаривались про качалку! — возмутился Тимоха.
Сошлись на том, что массажное кресло потом можно поменять на качалку. Тимоха пошёл обуваться вместе с дедом: пропустить такую серию он уже не мог.
Велотренажёр они везли через двор на детских санках, которые одолжили у соседа снизу. Снега ещё не было, санки скрежетали полозьями по асфальту, как трамвай на повороте. Шёл мелкий дождь. Дом Эдуарда стоял через дорогу, в подъезде не работал лифт, и на пятый этаж тренажёр поднимали на руках, отдыхая на каждой площадке.
Дверь открыл сам Эдуард, лысоватый мужчина в майке. Он увидел тренажёр, обрадовался, как родному, и крикнул в глубину квартиры:
— Римма! Я договорился! Кресло забирают!
Из глубины квартиры вышла Римма. Она была ниже мужа на голову и шире его в плечах. На ней был фартук. Она посмотрела на мужа, на Мирона Андреевича, на Тимоху и на велотренажёр с прищепкой.
— Какое кресло? — спросила Римма очень спокойно.
— Ну массажное, — сказал Эдуард, уже не так уверенно. — Оно же всё равно стоит.
— Оно стоит, потому что я на нём сижу, — сказала Римма. — Каждый вечер. После смены. Ты мне его на юбилей подарил, Эдик. Ты помнишь, на какой?
Эдуард, судя по лицу, помнил. Мирон Андреевич понял, что присутствует при чём-то, что лучше переждать на лестнице, и начал отступать. Но Римма вдруг перевела взгляд на тренажёр.
— А это что? — спросила она.
— Велотренажёр, — честно сказал Тимоха. — На нём бельё сушить удобно. У него руль широкий.
Римма открыла дверь пошире. За её спиной, посреди прихожей, стоял точно такой же велотренажёр, только синий. На руле висели три пары мужских носков.
— У нас уже есть, — сказала Римма. — Эдик в прошлом январе купил. Начинал новую жизнь.
Обратно спускались молча. На третьем этаже Тимоха сел на ступеньку рядом с тренажёром и начал смеяться. Смеялся он долго, до слёз, держась за перила, и Мирон Андреевич, который сначала хмурился, тоже не выдержал. Так они и сидели вдвоём на лестнице чужого дома, дед и внук, и хохотали, пока на четвёртом этаже не открылась дверь и не спросили, что случилось.
— Обмен не состоялся, — объяснил Мирон Андреевич.
— А, это вы с утюгом, — сказали с четвёртого этажа и закрыли дверь.
Качалка, в которой укачивает
После истории с Эдиком в чате неделю было тихо. Тимоха считал дни и с каждым вечером становился всё веселее. Велотренажёр стоял в комнате у Перфильевых, и Галина Петровна, не говоря ни слова, повесила на его руль кухонное полотенце.
До конца спора оставалось одиннадцать дней, когда Мирону Андреевичу позвонила Зинаида Марковна с улицы Гоголя. Номер ей дали в районной группе. Зинаиде Марковне было семьдесят, тридцать лет она проработала диспетчером на железной дороге и разговаривала так, будто объявляла посадку.
— Мирон Андреевич, — сказала она в трубку. — Я вас читаю каждый день. У вас велотренажёр. А у меня план.
План был такой. Летом Зинаида Марковна собиралась к сестре на море, и до лета она решила «доехать до неё ногами». От их города до сестры было тысяча девятьсот километров. Если крутить педали по двенадцать километров в день, к июню как раз получалось.
— А у вас что на обмен? — осторожно спросил Мирон Андреевич.
Зинаида Марковна помолчала.
— Кресло-качалка, — сказала она. — Дочка подарила на семидесятилетие. Красивое, гнутое, лакированное. Только меня в нём укачивает. Сяду, качнусь два раза, и как на теплоходе по Волге в шторм. Я в нём ни разу больше пяти минут не просидела.
Мирон Андреевич положил трубку, вышел в коридор и сказал Тимохе, который лежал на диване:
— Обувайся. Поедем за качалкой.
Тимоха сел на диване так резко, что уронил телефон.
Качалку привезли на «Ниве» Вани из девятого дома, он сам вызвался, когда узнал. Она и правда была красивая: тёмное гнутое дерево, плетёное сиденье, длинные полозья, изогнутые, как ласточкин хвост. В квартиру её занесли втроём. Галина Петровна поставила её у окна, отошла на два шага и сказала, что вот это, пожалуй, можно оставить.
Мирон Андреевич сел. Качнулся. Кресло мягко скрипнуло и поплыло назад, потом вперёд. Он сидел в нём, большой, тяжёлый, в своём рабочем свитере с заплатками на локтях, и выглядел как человек, который не понимает, куда девать руки.
— Плед, — сказал Тимоха и сфотографировал деда. — Нужен плед. Иначе не считается.
Галина Петровна принесла плед. Тимоха выложил фотографию в чат с подписью «Пять обменов. Утюг → качалка. Я проиграл». Под фотографией за вечер собралось сто сорок сердечек. Лиля из третьего подъезда прислала видео, где двенадцать месяцев в отглаженных плащах кланялись на репетиции. Аглая Фёдоровна написала, что пельмени теперь крутятся сами. Даша из девятого дома прислала фотографию торшера. Даже Римма прислала смайлик.
Мирон Андреевич написал в чат одним пальцем: «Качалку не меняю. Финиш».
Через два дня в дверь позвонили.
Женщина с коробкой
На пороге стояла незнакомая женщина лет шестидесяти, в сером пальто, с картонной коробкой в руках. Она поздоровалась, прошла на кухню, не снимая сапог, и молча поставила коробку на стол.
— Это вам, — сказала она. — Но с одним условием.
Мирон Андреевич заглянул внутрь. Сверху лежали пассатижи с ручками, обмотанными синей изолентой, монтёрский нож и индикатор в потёртом чехле. А поверх всего этого лежала отвёртка с наборной ручкой из оргстекла: красные и прозрачные кольца, а в середине вплавлена монетка в две копейки тысяча девятьсот пятьдесят девятого года.
Мирон Андреевич нащупал за спиной табурет и сел.
Эту отвёртку он сделал сам, в семьдесят седьмом, когда восемнадцатилетним пацаном после училища пришёл на «Северную». Кольца резал из списанного щитка, монетку взял своего года рождения, чтобы было на счастье. Месяц ходил с ней, как с орденом. А весной семьдесят восьмого полез с этой отвёрткой в шкаф, не проверив напряжение, потому что из диспетчерской смотрели девчонки. Мастер смены, Семён Ильич Ветлугин, выдернул его оттуда за ремень. Отвёртку забрал, покрутил в пальцах и сказал: «Красивая. Отдам, когда научишься». И не отдал. Через три года Ветлугина перевели на другую подстанцию, а Мирон Андреевич женился, и всё забылось.
— Тамара Семёновна, — представилась женщина. — Ветлугина. Папе восемьдесят девять. Я ему по вечерам читаю вашу районную группу, он вашу историю с утюгом слушал, как радиоспектакль. А когда выложили фотографию с качалкой, он попросил увеличить. Долго смотрел. Потом сказал: «Это Перфильев. С «Северной». Неси ему ящик».
— А условие? — хрипло спросил Мирон Андреевич.
— Папа сказал: отвёртку не себе, — ответила Тамара Семёновна. — Внуку. Когда научится. И ни днём раньше.
Тимоха стоял в дверях кухни и смотрел на коробку так, как никогда не смотрел ни на один телефон.
Качалка уезжает
Мирон Андреевич долго молчал. Потом спросил, чего бы хотел сам Семён Ильич. Обмен есть обмен, без ответного так не делается.
Тамара Семёновна замялась.
— Ничего он не хочет, — сказала она. — Только у него весной кресло развалилось, старое, в котором он сорок лет сидел. С тех пор сидит у окна на табурете. Говорит, ему и так хорошо.
На табурете. Мирон Андреевич посмотрел через коридор на качалку у окна, на плед, сложенный на её спинке. Тимоха перехватил его взгляд и всё понял раньше, чем дед успел что-то сказать.
— Деда, — сказал он. — А спор?
— Спор до двадцать пятого, — ответил Мирон Андреевич. — А это мастер.
Качалку везли на Ваниной «Ниве», привязав к багажнику. Эдик из соседнего дома держал двери, он увидел из окна и вышел сам. Семён Ильич Ветлугин, сухой, прямой, в вязаной жилетке, встретил их у окна. Он сел в качалку, качнулся раз, другой и прислушался.
— Третья перекладина скрипит, — сказал он. — Подтянешь?
— Подтяну, Семён Ильич, — ответил Мирон Андреевич.
— Ну что, научился? — спросил старик, не открывая глаз.
— Вроде да, — ответил Мирон Андреевич.
— «Вроде» не ответ, — сказал Семён Ильич Ветлугин. — Ладно. Внука учи. Теперь твоя очередь.
Окна и гараж
Двадцать пятого ноября кресла-качалки у Перфильевых не было. Мирон Андреевич объявил, что проиграл, и в первую же субботу декабря вымыл все окна, все шесть, с газетами и уксусом, как любила Галина Петровна. Тимоха пришёл в девять утра, хотя никто его не звал, и мыл вместе с ним, со стремянки, потому что «на последнем фото я сам написал, что проиграл, так что тоже считается».
А в следующую субботу он позвонил в дверь в восемь утра, уже в старой дедовой куртке.
— В гараж идём? — спросил Тимоха. — Мне ж отвёртку заработать надо.
Отвёртка с монеткой лежит теперь в ящике Семёна Ильича, на верхней полке в гараже. Тимоха пока прозванивает удлинители и учится не трогать то, что не проверил. Дед говорит, до отвёртки ему ещё далеко. Тимоха говорит, что к весне управится.
Галина Петровна иногда заглядывает в чат «Заречная, 14». Там теперь пишут Мирону Андреевичу каждый день: у одних моргает свет, у других искрит розетка, третьи просто спрашивают, как дела. Он отвечает одним пальцем и без запятых. А в прихожей у них по-прежнему стоит табурет, и Мирон Андреевич по-прежнему сидит на нём, когда обувается. Говорит, на табурете лучше думается.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
