Толидо, штат Огайо, начало 1920-х. Небольшой дом на тихой улице. В гостиной стоит пианола, механическое пианино: заправляешь в него бумажный рулон с дырочками, качаешь педали, и клавиши сами проваливаются под невидимыми пальцами. Играет рэгтайм, бойко, густо, с переборами в басу и россыпью в верхах.
У инструмента стоит мальчик лет двенадцати. Он наклонился к клавишам так низко, что почти касается их лбом. Видит он плохо, с самого младенчества. Но смотреть ему и не нужно. Он слушает.
Рулон доигрывает. Мальчик перематывает его и запускает снова. Потом ещё раз. Потом выключает механику, садится на табурет и начинает играть то же самое сам, руками.
Так эту сцену рисуют пересказчики. А дальше начинается легенда, которой уже много десятилетий. Мама будто бы сказала сыну: выучи этот рулон за день. И он выучил. Каждую ноту, каждый пробег, все эти невозможные гроздья звуков, которые сыпались сразу во всех концах клавиатуры.
Никто не сказал мальчику одной вещи. Этот рулон записывали двое пианистов. Четыре руки.
А он, ничего не подозревая, научился играть его двумя.
Мальчика звали Артур Тейтум-младший. Через десять лет джазовые пианисты Нью-Йорка будут робеть садиться за рояль после него. А его пластинки будут слушать и спорить: сколько же человек там играет?
Толидо, 1909
Артур Тейтум-младший родился 13 октября 1909 года в Толидо. Город стоял на берегу озера Эри и жил заводами: автомобильные детали, стекло, станки. Работы хватало, и в те годы сюда тянулись семьи с Юга.
Родители Арта тоже приехали с Юга, в тот самый год, когда он родился. Отец, Артур Тейтум-старший, был родом из Стейтсвилла в Северной Каролине и всю жизнь честно работал механиком. Мать, Милдред Хоскинс, выросла в Мартинсвилле, штат Виргиния, и работала прислугой в чужих домах. Арт стал старшим из выживших детей. Сестра Арлин появилась на свет примерно через девять лет, ещё через пару лет родился брат Карл.
Про музыкальность родителей биографы спорят. Одни пишут, что отец понемногу играл на пианино для себя, а мать играла на пианино и на скрипке. Другие уверяют, что музыкантов в семье не было вовсе. Зато никто не спорит с главным: когда сын потянулся к инструменту, родители ему не мешали, а помогали как могли.
Со зрением у мальчика было плохо почти с рождения. Обычно это объясняют катарактой. Врачи сделали несколько операций, и примерно к десяти-одиннадцати годам он начал различать предметы вблизи. Мир так и остался для него размытым, но кое-что он видел. Много лет спустя, в интервью 1954 года, Тейтум сам скажет, что он вовсе не полностью слепой.
Мелодии из церкви
Первые мелодии он подобрал совсем маленьким. Услышит гимн в церкви, придёт домой, сядет к пианино и ищет на клавишах, пока не совпадёт. Потом подбирал всё, что доносилось из окон и с пластинок соседей.
Музыканты, которые позже играли рядом с ним, в один голос говорили про абсолютный слух. Он слышал ноту и сразу знал, какая это нота. А память у него была такая, что пьесу, сыгранную при нём один раз, он мог повторить почти целиком.
Представьте эту картину. Мальчик, который не может разглядеть ноты на пюпитре, сидит за инструментом и раз за разом ловит звук из воздуха. Ему не нужны листки. Ему нужно только услышать.
Мать, судя по всему, быстро поняла, что сын не балуется. Это не детская забава на полчаса. Он мог сидеть за клавишами часами, пока не позовут ужинать, а потом возвращался и сидел ещё.
Шрифт Брайля и школа в Коламбусе
Учиться Арт начал в обычной школе Джефферсона в Толидо. Там, вместе с остальными предметами, ему преподавали шрифт Брайля: выпуклые точки на плотной бумаге, которые читают кончиками пальцев. Так он и учился до восьмого класса.
В конце 1924 года родители отправили его в Коламбус, столицу штата, в школу для слепых. Там Арт занимался не только фортепиано, но ещё скрипкой и гитарой. Биографы считают, что там же он, скорее всего, осваивал и нотную грамоту по Брайлю. Ноты по Брайлю читают так: одна рука ощупывает строку, другая разучивает. Медленно, такт за тактом.
Только мальчику из Толидо такой путь был тесен. В Коламбусе он пробыл меньше года и вернулся домой. Дальше была Музыкальная школа Толидо и частные уроки у Овертона Рейни.
Рейни тоже плохо видел. Он был строгим классическим педагогом и прочил ученику карьеру концертного пианиста. Сам Рейни не импровизировал и джаз не жаловал. Несколько лет он учил Арта правильной постановке рук, гаммам и классическому репертуару.
Ученик всё это честно выучил. А потом приходил домой и делал с той же музыкой что хотел. Почти все, кто писал о Тейтуме, сходятся в одном: по-настоящему он выучил себя сам. По слуху. С радио, с пластинок и с рулонов пианолы.
Рулон, который играли в четыре руки
Пианола в те годы стояла во многих американских гостиных. Для семьи, где никто толком не умел играть, это было чудо: купил рулон с новым хитом, заправил, качай педали, и дома звучит музыка как у профессионала. Рулоны записывали настоящие пианисты. Их игру пробивали дырочками на бумажной ленте, а потом ленту тиражировали.
Была у этих рулонов одна хитрость. Чтобы звук получался пышнее, некоторые записи делали вдвоём: два пианиста за одним инструментом, а то и дописывали второй голос поверх первого. Человек, который слушал такой рулон, слышал одну пьесу. Но сыграть её одними двумя руками было, честно говоря, почти невозможно.
Отсюда и выросла главная легенда о Тейтуме. Певец Джон Хендрикс, будущая звезда джазового вокала, в детстве жил в Толидо в нескольких домах от Тейтумов. Он был на двенадцать лет младше Арта и бегал к соседу на уроки. Арт брал аккорды, а маленький Джон пел к ним мелодию. Хорошая школа слуха, куда лучше школьного сольфеджио.
Так вот, в версии, которую пересказывают со слов Хендрикса, всё началось с мамы. Миссис Тейтум велела почти незрячему сыну выучить рулон за один день. Сын выучил. А рулон, как потом выяснилось, был записан двумя пианистами.
История красивая. Мальчик не знал, что это невозможно, и поэтому сделал. Её рассказывают в книгах, в радиопередачах, в программках концертов.
Сам Тейтум, правда, эту легенду не подтверждал. Уже взрослым, в интервью радиостанции «Голос Америки», он прямо сказал, что слухи о рулонах, записанных двумя пианистами, не про него. Учился он на всём сразу: на радио, на пластинках, на рулонах, на игре других музыкантов.
Почему же легенда прижилась так крепко? Потому что люди, которые впервые слышали Тейтума на пластинке, раз за разом задавали один и тот же вопрос. А кто там второй?
Утренняя передача на WSPD
Лет с пятнадцати Арт уже играл за деньги. Церковные вечера, праздники в округе, небольшие клубы Толидо. Слава о слепом пианисте, который может сыграть что угодно, быстро разошлась по городу.
В 1927 году ему было семнадцать. Он победил в любительском конкурсе, и после этого его позвали на местную радиостанцию WSPD. Сначала подменять другого исполнителя в утренней передаче для домохозяек, где между советами о покупках звучала музыка.
Публике понравилось. Очень скоро у Тейтума появилась собственная программа, пятнадцать минут каждый день. Её вели около двух лет.
Нетрудно представить, как это выглядело. Маленькая студия, обитые тканью стены, микрофон на стойке у рояля. Красная лампа загорается, и семнадцатилетний парень, почти не видящий клавиш, начинает играть. А где-то в соседних кварталах женщины ставят на плиту кастрюли и замирают у приёмника.
В 1928–1929 годах его программу подхватила общенациональная радиосеть Blue Network. Мальчик из Толидо зазвучал на всю Америку. Записей этих эфиров, увы, не сохранилось. Тогда передачи шли вживую и никто их не записывал.
Биографы считают, что именно эти два года в эфире впервые сделали ему имя. О пианисте из Толидо заговорили не только домохозяйки у приёмников, но и музыканты далеко за пределами Огайо.
Певица, которая приехала в Толидо
В 1932 году в Толидо выступала Аделаида Холл. Звезда Бродвея и Гарлема, она пела в знаменитом клубе «Коттон» и записывалась с оркестром Дюка Эллингтона. Её песня «Creole Love Call», где голос звучит как труба, разошлась по всей стране.
Как именно Холл услышала Тейтума, рассказывают по-разному. По одной версии, её аккомпаниатор Джо Тёрнер уходил из ансамбля и сам посоветовал вместо себя молодого пианиста из Толидо. По другой, их познакомила жительница Толидо Элла Стюарт, и вскоре у Тейтума появился первый настоящий контракт с менеджером.
Как бы там ни было, Холл предложила ему место второго аккомпаниатора. Ему было двадцать два. Предложение означало Нью-Йорк.
С певицей Тейтум проработал около двух лет. Партитуры у неё были сложные, с модуляциями и неожиданными переходами. А новый аккомпаниатор, который почти не видел нот, запоминал их с поразительной скоростью. Ему сыграли раз, ему объяснили, и дальше он уже знал.
Так он и приехал в Нью-Йорк. Двадцатидвухлетний парень с Огайо, в хорошем костюме, с плохими глазами и руками, о которых пока никто в Гарлеме не знал.
Узнали очень скоро.
Ночь у Моргана
В Гарлеме начала тридцатых у пианистов была своя забава, почти спорт. Называлась она «каттинг-контест», дословно «состязание на срезание». После основных выступлений, глубокой ночью, музыканты собирались в каком-нибудь баре у старого пианино и по очереди садились играть. Каждый старался переиграть предыдущего: быстрее, хитрее, громче, с выдумкой. Проигравший уходил под смешки, победитель получал славу на всю улицу.
Короли этих ночей были известны наперечёт. Джеймс П. Джонсон, отец гарлемского страйда, автор «Carolina Shout», на которой учились все молодые пианисты. Вилли «Лев» Смит, щеголь с сигарой и котелком, который входил в зал так, будто это его личная гостиная. И Фэтс Уоллер, ученик Джонсона, весельчак и автор песен, которые насвистывала половина Нью-Йорка.
Вскоре после приезда в Нью-Йорк новенького из Толидо позвали к Моргану, в один из гарлемских баров. Там его ждали все трое. Проверить, что это за провинциал, о котором шепчутся.
Ритуал был понятный. Играли свои коронные вещи. Джонсон садился за «Harlem Strut» и «Carolina Shout», Уоллер играл «Handful of Keys». Это были пьесы, на которых ломали пальцы молодые пианисты по всему Гарлему.
У Тейтума была своя манера, и позже о ней будут писать все, кто видел его на таких ночах. Он не рвался вперёд. Он сидел, слушал и ждал, пока остальные покажут всё лучшее, на что способны. И только потом садился сам.
В ту ночь он сыграл две вещи. «Tea for Two», нежную песенку из бродвейского мюзикла, которую до него обычно исполняли мило и просто. И «Tiger Rag», старый новоорлеанский номер, где тигр рычит в басах.
Что он с ними сделал, словами пересказать трудно. Мелодия «Tea for Two» вдруг разворачивалась в новых гармониях, уходила в неожиданные тональности, рассыпалась пробегами от одного края клавиатуры до другого и возвращалась целой. А «Tiger Rag» он играл с такой скоростью, что у слушателей, как потом рассказывали, перехватывало дыхание.
Джеймс П. Джонсон, как пишут, впервые проиграл такой ночной поединок. Позже он сам говорил, что в тот раз впервые услышал, как «Tea for Two» по-настоящему сыграли.
С той ночи, пишут биографы, Тейтума в Гарлеме уже никто не переигрывал. А с Фэтсом Уоллером они стали близкими друзьями.
Подвал на 52-й улице
Первым сольным местом Тейтума в Нью-Йорке стал «Оникс», маленький клуб на 52-й улице. Через несколько лет эту улицу назовут «Улицей свинга»: в каждом подвальчике там играл кто-нибудь великий. А тогда, в начале тридцатых, это был просто тесный зал, куда музыканты приходили после своих концертов послушать коллег.
Скоро туда стали приходить ради него. Легко представить, как пианисты из больших оркестров садились поближе и пытались уследить за руками. Руки двигались так быстро, что это было почти невозможно.
В марте 1933 года Тейтум записал для фирмы Brunswick свои первые четыре сольные пьесы. «St. Louis Blues», «Sophisticated Lady» Дюка Эллингтона, «Tea for Two» и «Tiger Rag». Ему было двадцать три года.
«Tiger Rag» стал небольшим хитом. И вот тут легенда про четыре руки неожиданно получила продолжение, уже настоящее, с живыми свидетелями.
Пианист Хэнк Джонс, будущий мастер джаза, услышал эту пластинку и спросил, кто те два других пианиста, что играют вместе с Тейтумом. Он был уверен, что за роялем в студии сидело как минимум трое.
А в Монреале подростка Оскара Петерсона однажды позвал к проигрывателю отец: послушай-ка вот это. Отец, Дэниел Петерсон, считал, что сын слишком уж высокого мнения о своих способностях. Он поставил ту самую запись «Tiger Rag».
Оскар потом признавался, что был готов поклясться: играют двое. Когда ему объяснили, что это один человек, он надолго перестал подходить к пианино. Сколько длилась эта пауза, источники называют по-разному, от пары недель до двух месяцев. Сам Петерсон позже говорил, что Тейтум его тогда страшно напугал. Шутка, конечно, но в ней была правда: от такого звука опускались руки даже у очень одарённых.
Через годы Петерсон станет одним из величайших джазовых пианистов мира. А к Тейтуму всю жизнь будет относиться с благоговением, как ученик к учителю, которого никогда не догнать.
Мальчик из Толидо, который будто бы повторял за пианолой то, что играли двое, теперь сам звучал на пластинке так, будто играют двое. Легенда замкнулась.
«А сегодня в зале Бог»
Самая известная история о Тейтуме связана как раз с его другом Фэтсом Уоллером. Её пересказывают так часто, что она давно живёт своей жизнью.
Нью-Йорк, конец тридцатых. Уоллер играет в клубе. Зал полон, публика смеётся его шуткам, подпевает. Уоллер в ударе: подмигивает, гримасничает, сыплет фирменными репликами между куплетами.
И тут в полутёмный зал входит грузный человек в костюме. Он осторожно пробирается между столиками. Уоллер со сцены замечает гостя и вдруг обрывает игру на полуслове.
Он поворачивается к залу.
— Я просто играю на рояле, — объявляет Уоллер публике. — А сегодня в зале Бог.
Слово в слово эту фразу никто не записал. В разных пересказах она звучит чуть по-разному: «Я играю на пианино, но сегодня здесь Бог». Расходятся и в том, где это случилось. Одни называют клуб на 52-й улице, другие заведение в Гринвич-Виллидж, третьи просто гарлемский бар. Сын Уоллера рассказывал свою версию: отец уступил Тейтуму место за роялем и сказал, что сегодня для публики будет играть сам Бог.
Зато в главном все версии совпадают. Уоллер, звезда, которого обожала вся страна, публично назвал Тейтума тем, перед кем сам он просто пианист. И в этой шутке не было ни капли зависти. Уоллер, по общему мнению, искренне обожал друга.
Фраза так и прилипла к Тейтуму. Когда в 1973 году вышла пластинка с его записями, сделанными в 1940–1941 годах в гарлемских клубах после закрытия, её назвали именно так: «God Is in the House», «Бог в зале».
Записи эти любительские, сделаны прямо в клубах, вместе с живым шумом зала. Но на них слышно то, чего не было на студийных пластинках. Тейтум ночью, среди своих, когда играть можно до утра и никто не торопит.
Человек, который не совсем слепой
Он так и не стал концертным пианистом в строгом фраке, о котором мечтал его учитель Рейни. Его сценой были ночные клубы, радиостудии, звукозаписывающие комнаты. Он гастролировал по Америке, выступал в Голливуде, плавал в Англию и играл на британском телевидении.
Где бы он ни играл, коллеги поражались не только скорости, но и точности. Гитарист Эверетт Барксдейл, много лет игравший рядом с ним, вспоминал, что Тейтум ошибался только тогда, когда подводил сам инструмент, какой-нибудь механический изъян рояля.
Сам он о своём зрении говорил спокойно и без жалоб. В 1935 году он описывал его так: видит неважно, но достаточно, чтобы читать, писать и передвигаться по городу. А в 1954-м признался в интервью: сказать по правде, он не совсем слепой. Видит достаточно, чтобы ходить на бейсбол и в кино.
В этой иронии, похоже, весь характер. Карьеру на жалости он не строил. «Слепым пианистом» его называли другие, а сам он, судя по всему, хотел быть просто пианистом. Тем, кого слушают, а не жалеют.
Дом на Сити-Парк-авеню
Признание со временем пришло и официальное. В 1964 году его имя внесли в Зал славы журнала DownBeat, главного джазового издания Америки. В 1989-м ему присудили «Грэмми» за вклад в музыку. В том же году в Толидо открылся культурный центр его имени.
А в 2003 году у дома 1123 по Сити-Парк-авеню, где прошло его детство, поставили памятную табличку. На той самой улице, где когда-то маленький Джон Хендрикс бегал к соседу петь под его аккорды. В той самой гостиной, где, если верить легенде, стояла пианола с рулоном, записанным в четыре руки.
Было ли всё так на самом деле, сейчас уже не узнать. Сам Тейтум легенду отрицал, Хендрикс пересказывал. Но послушайте его «Tiger Rag» 1933 года, и станет понятно, почему в неё так хочется верить. Там правда как будто играют двое.
Как думаете, мальчик и правда не знал, что рулон записали в четыре руки, или эту историю придумали уже потом те, кто не мог поверить своим ушам?
