Родители велели выучиться на стенографистку «на всякий случай» 😯 Днём она печатала письма в конторе, где делали автомобильные тормоза, а ночами пела в клубах: Этель Мерман

Лонг-Айленд-Сити, середина 1920-х. Утро в конторе фирмы, которая выпускает вакуумные усилители тормозов для автомобилей. За окном гудят грузовики, в коридоре пахнет машинным маслом и свежими копирками. За пишущей машинкой сидит девушка лет восемнадцати, тёмные волосы уложены волной, блузка отглажена. Пальцы бегают по клавишам быстро и чётко. А глаза закрываются сами собой.

Спать этой ночью ей почти не пришлось. До глубокой ночи она пела на частной вечеринке где-то в Манхэттене, потом ехала домой в Квинс, а к девяти уже снова сидела за столом с блокнотом для стенографии.

Выручает её начальник. Глава компании Калеб Брэгг гоняет на автомобилях и моторных лодках, трижды выходил на старт знаменитой гонки в Индианаполисе, и в конторе его подолгу не бывает. Когда шеф в отъезде, личный секретарь может позволить себе то, чего не позволит себе ни одна другая стенографистка в Нью-Йорке. Она кладёт голову на руки и досыпает.

Звали девушку Этель Агнес Циммерман. Пройдёт всего несколько лет, и, если верить бродвейскому преданию, Джордж Гершвин после премьеры прибежит к ней в гримёрку. Старожилы до сих пор пересказывают, что он ей тогда посоветовал: никогда, ни при каких обстоятельствах не ходить к учителю пения.

Весь мир узнает её как Этель Мерман, королеву бродвейского мюзикла. Но до этого было ещё далеко. Пока перед ней лежал блокнот с крючками стенографии, и родители были уверены, что дочь наконец-то при надёжном деле.

Пятничные вечера в «Паласе»

Этель родилась 16 января 1908 года в Астории, в Квинсе, в доме своей бабушки по матери. Позже она будет уверять всех, что появилась на свет в 1912-м, и годы рождения в справочниках потом долго гуляли. Но по документам выходит 1908-й.

Она была в семье единственным ребёнком. Отец, Эдвард Циммерман, работал бухгалтером в оптовой компании, торговавшей тканями на Манхэттене. Мать, Агнес, урождённая Гарднер, была школьной учительницей. Люди спокойные, аккуратные, церковные. По воскресеньям девочка проводила в церкви почти весь день: утренняя служба, воскресная школа, дневное собрание, вечерний кружок для детей.

К театру в доме относились с теплом. Отец в свободное время садился за клавиши, и маленькая Этель пела под его аккомпанемент на местных вечерах и в клубах по соседству.

А по пятницам семья Циммерман садилась в метро и ехала в Манхэттен, в театр «Палас». Это была главная водевильная сцена Америки. Там выступали Блоссом Сили, Фанни Брайс, Софи Такер, Нора Бэйз, певицы с сильными голосами и характером. Этель смотрела на них не отрываясь.

Много лет спустя она вспоминала, что думала в эти минуты: когда они выходят на сцену, ей кажется, что она бы тоже так смогла.

Дома она пыталась петь «как они». Подражала манере, повторяла интонации. Получалось плохо, но совсем по другой причине, чем можно подумать. Свой собственный голос у неё был настолько узнаваемым, что спрятать его под чужую манеру не удавалось. Он всё равно пробивался наружу.

Ещё у неё была привычка заходить в местный нотный магазин. Каждую неделю туда привозили свежие ноты, и девочка листала их одну за другой, выискивая новые песни.

Курс стенографии «на всякий случай»

Родители видели, что дочь поёт. И видели, что поёт хорошо. Но бухгалтер и учительница слишком хорошо знали, сколько стоит жизнь и как редко сцена кормит. Поэтому условие было простое: сначала надёжная профессия, а песни потом.

Этель училась в средней школе имени Уильяма Каллена Брайанта в Астории. Пошла она там на коммерческое отделение, где готовили секретарей: стенография, машинопись, деловые письма. Девочкой она была заметной. Работала в школьном журнале, ходила в клуб ораторов, заседала в ученическом совете. Спустя десятилетия школа назовёт в её честь свой актовый зал.

Стенография требует терпения: крючки и петли, сокращения, скорость. Рука должна успевать за чужой речью слово в слово. Забавно, что много лет спустя критики будут хвалить Мерман именно за слова, за то, как чётко она произносит каждый слог песни. Ни одно слово у неё не терялось.

После школы её взяли стенографисткой в компанию Boyce-Ite. Платили двадцать три доллара в неделю. Для девушки из Квинса деньги нормальные, родители могли выдохнуть.

Контора, где делали тормоза

Однажды в обеденный перерыв она разговорилась с мужчиной по имени Вик Клисрат. Это был инженер и изобретатель, любитель скорости, который гонял на катерах и выигрывал призы. Вместе с компаньоном Калебом Брэггом он придумал вакуумный усилитель тормозов для автомобилей. Тот самый узел, благодаря которому водителю не нужно давить на педаль изо всех сил.

Клисрат предложил ей место в своей фирме, Bragg-Kliesrath Corporation. Платить обещал на пять долларов в неделю больше. Этель посчитала и согласилась.

Контора стояла в Лонг-Айленд-Сити, промышленном районе Квинса, недалеко от дома. Сначала Этель была обычной стенографисткой, а потом стала личным секретарём самого главы компании, Калеба Брэгга.

Брэгг был фигурой яркой. Автогонщик, трижды выходивший на старт «Индианаполиса-500», чемпион по гонкам на моторных лодках, один из первых американских авиаторов. Человек, который в конторе бывал реже, чем на трассе. Для его секретаря это оказалось настоящим подарком.

Потому что к тому времени у Этель Циммерман началась вторая жизнь. Вечерняя.

Вторая жизнь начиналась после шести

Днём мисс Циммерман стенографировала деловые письма о вакуумных цилиндрах и поставках. А вечером она переодевалась, поправляла причёску и ехала петь. Сначала на частные вечеринки, где хозяевам хотелось живой музыки. Потом в небольшие клубы.

Платили там немного, иногда вообще ничего. Зато была публика. И был опыт, которого не даст ни одна школа: петь так, чтобы тебя услышали поверх звона посуды, разговоров и смеха за столиками.

Первым её всерьёз нанял в ночной клуб Лу Клейтон. Имя это в Нью-Йорке тогда знали: Клейтон был партнёром Джимми Дюранте, одного из самых шумных и любимых комиков города. Для стенографистки из Квинса это был серьёзный шаг.

Параллельно она занималась тем, чем занимается каждая начинающая певица без связей. Обходила театральных агентов, оставляла своё имя, листала каталоги музыкальных издателей в поисках песен, которые ещё никто не успел запеть.

Утром она снова была в Лонг-Айленд-Сити. Ровно в срок, с карандашом и блокнотом. Работу не бросала. Двадцать восемь долларов в неделю были настоящими деньгами, а сцена пока обещала только аплодисменты.

«Циммерман» не помещается на афишу

Где-то в эти годы Этель поняла одну простую вещь. Если её имя когда-нибудь будет гореть над входом в театр, оно должно туда влезть. А «Этель Циммерман» для афиши было длинновато. Буквы пришлось бы делать мелкими, и прохожие на Бродвее их бы не прочитали.

Она стала прикидывать варианты. Можно было взять девичью фамилию матери, Гарднер. Или фамилию бабушки, Хантер. Звучало неплохо: Этель Гарднер, Этель Хантер.

Но тут возразил отец. Эдвард Циммерман принял эту затею очень близко к сердцу. Дочь собиралась выбросить его фамилию целиком, и ему это совсем не понравилось.

Этель нашла выход, который устроил обоих. Она не стала менять фамилию, она её укоротила. Отрезала «Циммер», и осталось «Мерман». Короткое, звонкое слово, которое отлично ложится на афишу. И отцовская фамилия при этом никуда не делась, просто стала покороче.

Так появилась Этель Мерман.

Вечер в «Маленькой России»

В 1929 году Этель получила двухнедельный ангажемент в клубе с экзотическим названием «Маленькая Россия». Клуб был в центре Манхэттена, недалеко от Шестой авеню. Обычное место: столики, дым, оркестрик, гул голосов.

Однажды вечером там сидел театральный агент Лу Ирвин. Агенты слышат певиц сотнями, и мало кто из них поднимает голову от тарелки. Но в тот вечер, как гласит её биография, Ирвина поразило одно обстоятельство. В шумном зале он разобрал каждое слово, которое она пела. Каждое, поверх разговоров и звяканья вилок.

Ирвин подписал её. И почти сразу устроил ей встречу с Арчи Мэйо, кинорежиссёром, который работал по контракту на студию Warner Bros.

Мэйо послушал её и предложил эксклюзивный контракт на полгода. Сто двадцать пять долларов в неделю. Больше чем вчетверо против того, что ей платили в конторе.

Вот тут стенографистка наконец сдалась. Этель Циммерман, теперь уже Этель Мерман, ушла с работы. Блокнот, машинка, письма о тормозах, шеф-гонщик, которого вечно нет на месте, остались в прошлом.

Казалось бы, вот он, счастливый билет. Но дальше случилось то, чего не ожидал никто.

Деньги за то, чтобы ничего не делать

Студия платила ей исправно. И не давала никакой работы.

Неделя проходила за неделей. Мерман ждала, что её вот-вот позовут на съёмки, но звонков не было. Её не снимали, ей не давали ролей, её просто держали на жалованье. Для девушки, которая несколько лет жила в режиме «днём контора, ночью сцена», это было хуже любой усталости. Она сидела без дела и чувствовала, что теряет время.

В конце концов она пошла к своему агенту и попросила разорвать контракт. Пусть лучше не будет денег, чем такое ожидание.

Ирвин поступил хитрее. Он не стал ничего разрывать, а пересмотрел условия. Студия продолжала платить ей жалованье, но теперь Мерман разрешили петь в клубах. Получалось, что она одновременно получает деньги от Warner Bros. и выступает перед живой публикой.

Её взяли певицей в клуб «Ле Амбассадёр». Хедлайнером там был тот самый Джимми Дюранте со своим трио, Клейтоном и Джексоном. Мерман и Дюранте сдружились на всю жизнь.

На новую певицу стали обращать внимание газетные обозреватели. Уолтер Уинчелл, самый влиятельный колумнист Нью-Йорка, и Марк Хеллинджер начали упоминать её в своих колонках. В городе, где каждый вечер пели сотни девушек, это значило очень много.

Операция, которой она боялась больше всего

Примерно тогда же с Мерман случилась история, от которой у любой певицы похолодело бы внутри. Ей понадобилось удалить гланды.

Для человека, у которого весь капитал заключён в горле, это звучало как приговор. Мерман всерьёз боялась, что после операции голос станет другим. Что его не будет вовсе. Что всё, что она с таким трудом выстраивала, закончится на хирургическом столе.

Операцию сделали. Она восстановилась, осторожно попробовала петь. И обнаружила, что голос стал мощнее, чем был до этого.

Снова «Палас», только теперь с другой стороны

Дальше дела пошли быстрее. Мерман пела в водевильных ревю на сцене сети театров Кита. Студия Paramount взяла её в фильм «Следуй за лидером» 1930 года, со звездой комедии Эдом Винном. Её позвали на замену популярной певице Рут Эттинг.

Потом были семь удачных недель в «Бруклин Парамаунт», огромном кинотеатре, где перед сеансами шло живое представление. А после них ей предложили контракт, о котором девочка из Астории могла только мечтать.

Её пригласили выступать в «Паласе». В том самом театре, куда семья Циммерман ездила на метро по пятницам. Там, где когда-то пели Фанни Брайс и Софи Такер, а маленькая Этель смотрела на них из зала. Теперь она стояла на этой сцене сама, и платили ей пятьсот долларов в неделю.

Если сравнить с двадцатью тремя долларами в конторе Boyce-Ite, разница выходила больше чем в двадцать раз. А прошло всего несколько лет.

Прослушивание у Гершвина

В один из вечеров в зале «Паласа» сидел продюсер Винтон Фридли. Он готовил новый мюзикл братьев Гершвин под названием «Girl Crazy», и ему нужна была исполнительница на роль Кейт Фотергилл, певицы из кафе в Сан-Франциско. Роль бойкая, громкая, со своими песнями.

Фридли послушал Мерман и пригласил её на прослушивание.

Расклад сил выглядел так. С одной стороны братья Гершвин: Джордж, самый знаменитый молодой композитор Америки, и Айра, автор слов. С другой стороны девушка двадцати двух лет, которая ещё недавно стенографировала письма о тормозах и ни разу не выходила на бродвейскую сцену в мюзикле.

Она спела «I Got Rhythm».

Братья взяли её сразу. Это одна из самых известных историй Бродвея, и сходится она во всех биографиях: решение приняли, едва она допела.

А дальше Гершвин сделал жест, который показывал, как высоко он её ставит. Он сказал ей, что если какая-то из песен ей не нравится, он готов её переделать. Знаменитый композитор предлагал переписать музыку под новенькую.

— О нет, мистер Гершвин, они меня вполне устраивают, — ответила Мерман.

Так эту реплику потом пересказывали её биографы, и в ней вся Мерман. Никакого трепета, никакой позы. Песни хорошие, значит, будем петь.

Начались репетиции. И вот тут пригодилась её старая конторская выносливость. Днём она репетировала новый мюзикл, а по вечерам и на дневных представлениях продолжала выступать в «Паласе». Двойная нагрузка, к которой она привыкла ещё в годы стенографии: одна работа при свете дня, другая вечером.

14 октября 1930 года

Премьера «Girl Crazy» прошла 14 октября 1930 года в театре «Элвин» на Бродвее.

В оркестровой яме в тот вечер сидели музыканты, имена которых потом прогремят на всю страну. Кларнетист Бенни Гудмен. Барабанщик Джин Крупа. Тромбонист Гленн Миллер. Тогда они были просто ребятами из пит-оркестра, которые играли аккомпанемент.

На сцене была Мерман. Её Кейт Фотергилл пела несколько номеров, но главный ждал впереди. «I Got Rhythm».

Хитрость номера, как вспоминал потом Айра Гершвин, придумал Роджер Эденс, музыкант, который позже станет большим человеком в Голливуде. Во втором припеве Мерман не пела мелодию. Она брала одну ноту в полный голос и держала её. А оркестр в это время играл мелодию под ней.

Держала она её шестнадцать тактов.

Шестнадцать тактов без микрофона. В зале, который нужно было заполнить голосом до последнего ряда. Нота не дрожала, не слабела, не съезжала. Она просто стояла над оркестром, как луч прожектора.

Сама Мерман потом вспоминала, что во втором припеве вцепилась в эту ноту, как будто это последняя драгоценность от Tiffany на всём белом свете.

Зал взорвался. Публика не отпускала её, и «I Got Rhythm» пришлось повторять несколько раз подряд. Спектакль просто остановился, пока зрители не накричались вдоволь.

А сама Мерман, по её собственному признанию, сначала даже не поняла, что происходит. Когда грохнули аплодисменты, первая мысль у неё была вполне земная: у неё лопнула подвязка или она что-то уронила. И только потом до неё дошло, что весь этот шум предназначается ей.

Девушка, которая ещё пару лет назад досыпала за столом секретаря, за один вечер стала звездой Бродвея.

«Никогда не ходите к учителю пения»

Критики писали о ней в превосходных тонах. The New York Times отметила, что она поёт лихо, уверенно, хорошим голосом и в правильной манере. Журнал The New Yorker заметил, что она не подражает никому. Помните девочку, которая дома пыталась петь «как Софи Такер», а голос всё равно выдавал её? Вот оно и пригодилось.

Саму Мерман рецензии, похоже, волновали мало. Её спокойствие настолько поразило Гершвина, что он спросил у её матери, видела ли она когда-нибудь человека, которому настолько всё равно.

Бродвейское предание добавляет к этой истории ещё одну сцену. После премьеры Гершвин будто бы примчался к ней в гримёрку. И сказал главное: никогда, ни за что на свете не ходить к учителю пения.

Документальных записей этого разговора нет, его пересказывают биографы и театральные историки. Но совет, кто бы его ни дал, Мерман выполнила. Уроков вокала она так и не брала. Единственный урок, как пишут биографы, случился уже на излёте карьеры, во время гастролей мюзикла «Цыганка», когда она давно была легендой.

Её школой, если уж на то пошло, были шумные клубы, где приходилось петь поверх звона посуды, и годы выступлений без всякой подзвучки. В те времена на сцене не было микрофонов, и певица должна была донести каждое слово до самого дальнего кресла. Для Мерман это было не трудностью, а преимуществом.

Королева, которую слышали на балконе

«Girl Crazy» прошёл 272 раза. Пока спектакль шёл, студия Paramount успела снять Мерман в десяти короткометражных музыкальных фильмах. В каждом она обычно пела два номера: один зажигательный, другой лирический.

Потом начался её золотой век. В 1934 году вышел мюзикл Коула Портера «Anything Goes», и Мерман первой спела «I Get a Kick Out of You» и «You’re the Top». Портер написал для неё пять мюзиклов. Ирвинг Берлин подарил ей «Annie Get Your Gun», который в 1946 году открылся на Бродвее и выдержал 1147 представлений. Оттуда пришла песня «There’s No Business Like Show Business», ставшая гимном всего шоу-бизнеса и её личной визитной карточкой.

В 1951 году она получила «Тони» как лучшая актриса мюзикла. В 1959-м сыграла Розу в «Цыганке», и критики назвали её блестящей драматической актрисой. В 1970-м вышла в роли Долли Леви в «Хелло, Долли!». Этот мюзикл когда-то писали специально под её голос, но тогда она отказалась, а согласилась только через шесть лет после премьеры. Зал устраивал ей стоячие овации так часто, что спектакль то и дело останавливался.

Про её голос ходило множество историй. Ирвинг Берлин, по известному рассказу, говорил авторам, что для Мерман лучше писать хорошие тексты. Ведь каждое слово услышит даже зритель на последнем ряду балкона.

Рядом с её именем постоянно звучала шутка, будто она может держать ноту дольше, чем банк «Чейз» держит деньги. В своих воспоминаниях 1955 года Мерман ответила на это с юмором: про банк она ничего не знает, но ноту держит действительно долго. И тут же напомнила про те самые шестнадцать тактов из «I Got Rhythm».

Машинка, которая её дождалась

Есть у этой истории маленький и очень точный постскриптум.

В 1953 году фотограф нью-йоркской газеты World-Telegram Уолтер Альбертин снял Мерман в неожиданной обстановке. Не на сцене и не в гримёрке. За пишущей машинкой.

На снимке ей сорок пять. Высокая причёска, жемчужное ожерелье в три нитки, жакет в мелкую клетку. Руки лежат на клавишах, а сама она обернулась к фотографу и широко улыбается. Подпись в газетном архиве звучит почти как шутка для своих: «Этель Мерман всё ещё не потеряла хватку».

Тот, кто знал её историю, понимал, о чём речь. Королева Бродвея когда-то начинала стенографисткой в конторе, где делали автомобильные тормоза. Родители настояли, чтобы у неё была надёжная профессия на всякий случай. И она её получила, честно отработала, а уходить решилась только тогда, когда на руках был контракт на сто двадцать пять долларов в неделю.

Случая, ради которого родители так старались, так и не наступило. Профессия стенографистки ей больше не понадобилась. Но, судя по той фотографии, пальцы клавиши помнили.

Девочка, которая по пятницам смотрела на звёзд из зала «Паласа», сама стала звездой, по которой потом сверяли весь Бродвей. А между этими двумя точками были блокнот со стенографией, начальник-автогонщик, клуб «Маленькая Россия», отрезанное «Циммер» и шестнадцать тактов одной ноты.

Как думаете, правы были родители, когда заставили её сначала выучиться на стенографистку, или без этого «запасного аэродрома» она пришла бы к славе быстрее?