Отец заложил свой костюм, чтобы купить сыну скрипку 🎻 Мальчик учился играть сам, подглядывая за уличными скрипачами, а один из них его высмеял: Стефан Граппелли

Париж, начало двадцатых. Квартал Барбес у подножия Монмартра, двор-колодец между серыми шестиэтажками. На верёвках сохнет бельё, из чьей-то кухни тянет луком. Посреди двора стоит худой мальчишка лет двенадцати-тринадцати и играет на скрипке. Скрипка маленькая, на три четверти, явно не новая. Смычок иногда срывается, и звук выходит сиплым.

Наверху приоткрывается окно. Кто-то бросает монетку, она звякает о булыжник. Мальчик не перестаёт играть, только кивает в сторону окна. Монетку он подберёт потом, когда закончит мелодию: так делают взрослые музыканты, которых он подолгу разглядывал на соседних улицах.

Учителя у него нет. Точнее, учителя есть, но они об этом не знают. Это уличные скрипачи Парижа, которые играют у кафе и на перекрёстках. Мальчик встаёт поодаль и смотрит, как они держат смычок, как ставят пальцы, как настраивают струны. Потом бежит домой и пробует повторить.

Однажды он набрался смелости и подошёл к одному из них. Спросил прямо: как надо играть? Музыкант в ответ рассмеялся ему в лицо. Через много лет мальчик, ставший знаменитостью, вспоминал, что ушёл тогда «совершенно униженным, со скрипкой под мышкой».

Скрипку эту, кстати, он получил дорогой ценой. Ради неё отец отнёс в ломбард собственный костюм.

Мальчика звали Стефан Граппелли. Пройдёт десяток с небольшим лет, и он вместе с цыганским гитаристом Джанго Рейнхардтом соберёт в Париже ансамбль, который принесёт в Европу новый, совершенно свой джаз. А ещё через несколько десятилетий его будут называть дедушкой джазовой скрипки и приглашать на сцену вместе с Иегуди Менухиным.

Но до всего этого было далеко. Сначала был двор, монетки на булыжнике и тёмный зал кинотеатра, где он шесть часов в день играл под чужие немые драмы.

Сын итальянца из больницы Ларибуазьер

Стефан Граппелли родился 26 января 1908 года в Париже, в больнице Ларибуазьер. Это большая городская больница недалеко от Северного вокзала.

Отец, Эрнесто Граппелли, был итальянцем. Человек книжный, образованный: давал уроки, переводил, писал статьи для местных газет. Денег это приносило немного, зато в доме всегда были книги и разговоры о музыке и философии. Мать, Анна-Эмилия Анок, была француженкой родом из Сент-Омера, городка на севере страны.

При рождении мальчика записали на итальянский лад: Стефано. Французом он станет позже, по бумагам.

Матери он почти не помнил. Она умерла, когда сыну было около четырёх лет (биографы называют разный возраст, от трёх до пяти). Эрнесто остался один с маленьким ребёнком на руках и без постоянного заработка.

Танцы у Айседоры Дункан

Выход Эрнесто нашёл необычный. В Париже тогда гремела американская танцовщица Айседора Дункан, босоногая, в греческих туниках, со своей школой свободного танца. Эрнесто писал о ней статьи и, судя по всему, сумел достучаться до неё лично. Он попросил взять сына под крыло.

Так шестилетний Стефано оказался в танцевальной школе Дункан. Балериной, да и вообще танцором, он не стал: атмосфера высокого искусства его, по воспоминаниям, скорее смущала. Но одно впечатление осталось с ним на всю жизнь.

В школе он впервые услышал живой оркестр. Играли «Послеполуденный отдых фавна» Клода Дебюсси. Мальчик, который до того знал разве что уличные песенки, вдруг попал в мир переливчатой, зыбкой, почти невесомой музыки. Любовь к французским импрессионистам, к Дебюсси и Равелю, он потом пронёс через всю свою джазовую жизнь. В его поздних импровизациях знатоки слышат ту самую прозрачность.

Длилось это недолго.

Приют, о котором он не любил вспоминать

Летом 1914 года началась Первая мировая. Эрнесто оставался итальянским подданным, и его призвали в итальянскую армию. Айседора Дункан уехала из Франции. Шестилетний мальчик остался в Париже совсем один.

Отец определил его в католический приют. Там Стефан провёл почти четыре года, примерно с шести до десяти лет.

Об этом времени он рассказывал скупо и всегда одинаково мрачно. Журналистам он описывал тамошние порядки словом «диккенсовские». Позже он вспоминал: «Мы спали на полу и часто оставались без еды». А сами годы в приюте называл так: «Я вспоминаю это как отвратительное время».

Представить этого мальчика нетрудно. Стриженая голова, казённая одежда, длинные коридоры, строгий распорядок. Никакого отца рядом, только редкие вести издалека.

Позже Граппелли станет человеком удивительно лёгким, улыбчивым, он будет одеваться в яркие рубашки с огромными цветами и до глубокой старости шутить со сцены. Может, именно поэтому. Человек, который в детстве спал на полу, потом очень ценит тёплый свет и аплодисменты.

Комната в Барбесе

В 1918 году Эрнесто вернулся. Он забрал сына из приюта, и они вдвоём поселились в Барбесе, рабочем квартале у подножия Монмартра. Жили скромно: небольшая квартира, по некоторым описаниям, почти одна комната.

Эрнесто решил, что сын должен быть французом. 28 июля 1919 года мальчика натурализовали, и итальянское «Стефано» в документах превратилось во французское «Стефан». Под этим именем его потом узнает весь мир.

Отец был человеком без денег, зато с головой. Он водил сына на бесплатные концерты, где играли Дебюсси и Равеля. Приносил из библиотеки нотные сборники и учебники. По этим книгам мальчик сам, без учителя, разобрался в нотной грамоте и сольфеджио: научился читать ноты, называть звуки, держать в голове мелодию.

Не хватало главного. Инструмента.

Костюм в ломбарде

Когда Стефану исполнилось двенадцать, отец принёс домой скрипку. Не полноразмерную, а «три четверти», какие дают подросткам. По одной из версий, её купили у соседа, итальянца-сапожника. Чтобы набрать денег, Эрнесто заложил в ломбард свой костюм.

Для человека, который зарабатывал уроками и статьями, костюм был не роскошью, а рабочей одеждой. В нём ходили к ученикам и в редакции. Но инструмент у сына появился.

Скрипка оказалась ровно тем, чего мальчику не хватало. Он вцепился в неё так, как вцепляются только дети, у которых долго ничего своего не было.

Уроки ему, по воспоминаниям, какие-то давали, но учиться у педагогов Стефан не любил. Ему было интереснее разбираться самому. Он выходил на улицу и искал скрипачей. В Париже двадцатых годов их хватало: играли у дверей кафе, на площадях, во дворах. Музыканты обходили дворы, вставали посередине и играли, задрав голову к окнам. Жильцы бросали из окон монетки.

Мальчик часами стоял в стороне и смотрел. Как держат подбородком инструмент. Как идёт смычок. Как бегают пальцы по грифу. Дома он пытался повторить увиденное, пока отец сидел над переводами.

Тот самый случай, с которого всё начиналось, произошёл как раз в эти месяцы. Стефан выбрал одного уличного скрипача, подошёл и спросил, как правильно играть. Тот расхохотался. Ни показывать, ни объяснять он ничего не стал.

Обида была настоящая, детская, жгучая. Граппелли помнил её много лет спустя. Но скрипку он не бросил. Он просто перестал спрашивать и продолжил смотреть.

Консерватория, где учили не скрипке

Эрнесто понимал, что одной уличной науки мало. 31 декабря 1920 года он записал двенадцатилетнего сына в Парижскую консерваторию. Отец надеялся, что там мальчику дадут то, чего не дадут дворы: теорию музыки, тренировку слуха, сольфеджио.

Так и вышло. Граппелли проучился там три года и в 1923 году окончил курс с медалью второй степени. Это было единственное систематическое музыкальное образование в его жизни.

Но играть на скрипке, как он играл потом, его научили не профессора. Звук, свинг, лёгкость, с которой он пролетал по грифу, пришли с улицы, из дворов, а позже из пластинок. За ним надолго закрепилась слава самоучки, и в главном она справедлива: скрипачом его сделали собственные уши.

Однажды он объяснил, почему вообще взялся именно за скрипку, хотя пробовал и саксофон, и аккордеон, и барабаны. Ответ был в его духе, с хитрым прищуром: «Я выбрал скрипку, потому что там не так много конкуренции. Есть очень хорошие скрипачи, но их немного, не то что саксофонистов».

Пятнадцать лет и весь Париж под окнами

В 1923 году Стефану исполнилось пятнадцать. Учёба закончилась, а денег в доме не прибавилось. Он начал зарабатывать улицей всерьёз, уже не от случая к случаю, а каждый день.

Это была тяжёлая работа. Нужно было знать, в каких дворах подают охотно, а откуда консьержка прогонит через минуту. Нужно было играть то, что любят слушать: модные песенки, вальсы, популярные мелодии из оперетт. И нужно было играть громко, чтобы звук долетал до шестого этажа сквозь закрытые окна.

Стефан обходил дворы Монмартра и Барбеса. Играл, кланялся окнам, подбирал монетки. Заработанное он приносил домой: так он помогал отцу сводить концы с концами.

И вот однажды его услышал человек, который изменил всё.

Шесть часов в темноте

Это был пожилой скрипач из оркестра кинотеатра «Гомон». В те годы кино ещё молчало, и каждый приличный кинозал держал собственных музыкантов. Они сидели в яме перед экраном и играли весь сеанс: погоня, поцелуй, похороны, свадьба, всё требовало своей музыки.

Старик послушал мальчишку во дворе и позвал его в оркестр. Для пятнадцатилетнего уличного музыканта это было как билет в другую жизнь. Постоянная работа и жалованье.

Граппелли играл в оркестровой яме «Гомона» два года. Шесть часов в день, изо дня в день. Над головой мерцал экран, на нём беззвучно открывали рты, плакали и стреляли. А он внизу, в полутьме, водил смычком и следил за дирижёром, чтобы вовремя перейти от меланхолии к галопу.

Это была отличная школа, лучше любой консерватории. Музыкант немого кино должен уметь читать ноты с листа, мгновенно подстраиваться под настроение, держать темп часами и не уставать. Каждый вечер одно и то же, но каждый вечер по-новому: оркестр реагировал на зал, на поломки плёнки, на паузы киномеханика.

Стоит добавить одну деталь. Немое кино вообще стало первой работой для множества джазменов той эпохи по обе стороны океана. Пианисты, органисты, скрипачи учились в тёмных залах импровизировать, потому что ни одна партитура не успевала за событиями на экране.

Пластинка в пивной

В перерывах между сеансами Граппелли выбегал из кинотеатра в пивную «Ле Будон» неподалёку. Там стоял американский музыкальный автомат, предок будущих джукбоксов: бросаешь монету, и механизм играет запись.

Именно там юный скрипач впервые услышал джаз.

Звук был совсем не похож на то, что он играл в оркестровой яме. Ритм качался, мелодия то и дело уходила в сторону и возвращалась, инструменты будто разговаривали друг с другом. Никаких нот перед глазами, никакого дирижёра. Музыканты сочиняли прямо на ходу.

Легко представить, как он опускал в автомат монетки, собранные когда-то во дворах, и слушал запись снова и снова, пытаясь понять, как это сделано. А потом шёл обратно в тёмный зал играть свои вальсы под немые мелодрамы.

Следующее потрясение пришлось на 1928 год. В Париж приехал оркестр Пола Уайтмена, самый знаменитый танцевальный оркестр Америки. Играли в отеле «Амбассадор». В составе был скрипач Джо Венути, один из первых, кто доказал, что скрипка может свинговать не хуже трубы.

Граппелли услышал, как Венути ведёт смычком в песне «Dinah», и понял, куда ему двигаться. Не в симфонический оркестр и не в оперетту. В джаз.

Пианист поневоле

Путь туда оказался кружным. Ближе к концу двадцатых Граппелли больше играл на фортепиано, чем на скрипке. Пианисты в танцевальных оркестрах были нужнее и получали больше. Он жил тогда вместе со скрипачом Мишелем Варлопом, прекрасно выученным классиком. Граппелли восхищался его школой, а Варлоп, по рассказам, завидовал тому, как легко сосед играет джаз.

Стефан устроился пианистом в большой оркестр руководителя по прозвищу Грегор. И, возможно, так бы и остался за роялем, если бы не одна ночь в 1929 году.

После весёлого вечера Грегор узнал, что его пианист когда-то играл на скрипке. Заинтересовался, раздобыл инструмент и попросил Стефана сымпровизировать на ту самую «Dinah». Тот сыграл. Грегор был так впечатлён, что стал уговаривать его вернуться к скрипке. Стефан послушался.

Цыган, который искал скрипача

В 1931 году судьба свела его с человеком, без которого его историю уже не рассказать.

В клубе «Круа-дю-Сюд» на Монпарнасе, где Граппелли тогда играл, к нему подошёл молодой цыганский гитарист с тонкими усиками. Звали его Джанго Рейнхардт. Он был на два года младше и искал скрипача, который играет «горячо», то есть свингует, а не пилит по нотам. Биограф Джеффри Смит позже писал, что Джанго выглядел как «гангстер прямо из американского фильма».

Граппелли поначалу насторожился. Но Джанго позвал его к себе, в свой фургон, в котором жил по цыганскому обычаю. Там они играли часами, и музыка сложилась сразу, будто они давно репетировали вместе.

Дальше дело не пошло. У каждого были свои ангажементы, свои оркестры, свои вечерние смены. Встречались урывками, играли друг для друга и расходились. Так прошло почти три года.

Перерыв в «Кларидже»

Летом 1934 года обоих наняли в один и тот же оркестр. Его собрал контрабасист Луи Вола для отеля «Кларидж» на Елисейских Полях. Публика там была нарядная, оркестр играл танцевальную музыку для пар, кружащих по паркету.

Оркестр играл то, что заказывали. А в перерывах начиналось самое интересное. Джанго уходил за кулисы и брал гитару. По рассказу самого Граппелли, ансамбль вырос именно из этих закулисных джем-сейшнов, которые затевал Рейнхардт.

Есть и более подробная версия этой легенды. Во время выступления у Граппелли лопнула струна. В перерыве он ушёл за кулисы её менять, а Джанго там как раз разминался с гитарой. Натягивая новую струну и подкручивая колок, Стефан начал наигрывать что-то джазовое на мотив популярной песни. Джанго подхватил. На следующий день к ним присоединился гитарист Роже Шапю, а Луи Вола принёс свой контрабас. Вскоре в компании появился и брат Джанго, Жозеф, тоже гитарист.

Так за кулисами модного отеля, на ходу, между двумя отделениями танцевальной программы, родилось звучание, которого Европа до того не слышала. Скрипка, три гитары и контрабас. Ни барабанов, ни духовых.

Это заметили люди из Горячего клуба Франции, общества парижских любителей джаза. Его секретарь Пьер Нурри и Шарль Делоне уговорили музыкантов сделать ансамбль постоянным. Так появился Квинтет Горячего клуба Франции.

В декабре 1934 года квинтет записал первые пластинки под собственным названием. Скрипачу было двадцать шесть, гитаристу двадцать четыре.

Мальчик, который когда-то стоял со скрипкой под мышкой, униженный уличным музыкантом, теперь сам играл музыку, у которой не было учителей. Её придумывали на ходу два самоучки.

Скрипка, которая не хотела останавливаться

Квинтет играл пять лет и успел прославиться далеко за пределами Франции, а осенью 1939 года распался: начало войны застало музыкантов на гастролях в Англии, и заболевший Граппелли остался в Лондоне.

После войны они с Рейнхардтом ещё не раз играли вместе, но главная его слава пришла позже, когда многим казалось, что эпоха свинга давно прошла.

В 1971 году британский телеведущий Майкл Паркинсон придумал для своего шоу необычный номер. Он позвал в студию Граппелли и Иегуди Менухина, одного из величайших скрипачей-классиков века. Человек, который учился на улице, и вундеркинд, выросший на лучших концертных площадках мира, сели играть вместе. Зрителям так понравилось, что дуэт продолжил работу. С 1972 по 1976 год они записали три альбома.

Классик играл по нотам, джазмен сочинял на ходу, и как раз на этом контрасте держался дуэт. Мальчик, которого когда-то высмеял уличный музыкант, теперь стоял на одной сцене с одним из самых знаменитых скрипачей планеты.

С 1973 года Граппелли гастролировал со своим трио по всему миру и не останавливался до конца жизни. Играл в Нью-Йорке, в Токио, в маленьких клубах и на больших фестивалях. А ещё раньше был Ньюпорт. Биограф Джеффри Смит приводит слова Граппелли о выступлении на джазовом фестивале в Ньюпорте в 1969 году: «Это был не концерт, это была революция».

Журналистам, которые спрашивали, не пора ли ему отдохнуть, он отвечал весело и одинаково: «Я люблю гастроли. Мне нужно гастролировать! Я как акула: не могу остановиться». И ещё одна его фраза, тоже из интервью: «Я буду играть до последнего занавеса».

Он так и сделал. Стефан Граппелли выступал почти до девяноста лет. В 1997 году ему вручили премию «Грэмми» за вклад в музыку. Ушёл он в Париже 1 декабря того же года, в возрасте 89 лет.

Мальчик из двора и человек в яркой рубашке

На портрете фотографа Аллана Уоррена, снятом в Лондоне, Граппелли уже пожилой. Седые волосы зачёсаны назад, на нём пёстрая рубашка с огромными узорами, какие он обожал. Он улыбается прямо в объектив, а у плеча держит скрипку со смычком, будто старого друга.

Глядя на этот снимок, трудно представить казённый приют, где мальчик спал на полу. Трудно представить двор в Барбесе, монетки на булыжнике и уличного скрипача, который расхохотался в лицо ребёнку. И тёмную яму кинотеатра «Гомон», где пятнадцатилетний подросток шесть часов в день играл под чужие немые слёзы.

Но всё это было. Отец без денег, но с книгами из библиотеки. Костюм в ломбарде. Подсмотренные движения смычка. Пластинка в пивной. Перерыв за кулисами отеля. Каждый шаг выглядел случайностью, а вместе они сложились в одну из самых счастливых музыкальных биографий века.

Самое удивительное, что Граппелли не озлобился. Ни на приют, ни на бедность, ни на того уличного музыканта. Он просто играл. Сначала за монетки, потом за жалованье в кинотеатре, потом за славу. А под конец, кажется, уже только ради удовольствия: своего и публики.

Как думаете, что сильнее помогло мальчику из Барбеса стать великим скрипачом: отцовский костюм в ломбарде или обида на того, кто над ним посмеялся?

Фото: Allan Warren, CC BY-SA 3.0