В посёлке Вениамина Пряхина звали ко всем розеткам. К искрящим, к оплавленным, к тем, из которых зарядка выпадает сама. Звали к холодильникам, которые «гудят не так», и к торшерам с проводом, перемотанным ещё в семидесятых. Тридцать восемь лет он проработал электриком в районных сетях, шесть лет как на пенсии, а телефон всё равно звонил чаще, чем у фельдшера.
Шёл он всегда с одной и той же сумкой. Брезентовая, защитного цвета, с потёртыми до белизны углами и латунной пряжкой, которую он сам перешивал два раза. Сумку выдали ему на подстанции в восемьдесят девятом году, и с тех пор она пережила три капитальных ремонта дома, двух собак и одну «Ниву».
— Веня, ты с ней спишь, что ли? — спрашивала соседка через забор.
— С ней не сплю, — отвечал Вениамин. — С ней работаю.
Антонина Пряхина тридцать лет простояла за прилавком хозтоваров на площади. Она знала на ощупь каждый размер саморезов и умела продать лейку человеку, у которого нет огорода. Сорок один год замужем за Вениамином научили её главному: спорить с ним бесполезно, а обойти можно.
В августе супермаркет в райцентре объявил розыгрыш. За каждый чек от тысячи рублей полагался номерок, номерок опускали в прозрачный ящик у касс. Главный приз висел на плакате над хлебным отделом: море, пальмы, белый отель.
— Ерунда это всё, — сказал Вениамин, глядя на плакат. — Выиграет директорская родня.
Антонина ничего не сказала. Но до конца августа покупала только там и только на тысячу с хвостиком. Стиральный порошок впрок. Гречку впрок. Средство для мытья окон, которых в доме было шесть. Номерки она складывала в жестяную коробку из-под индийского чая и честно опускала в ящик по пятницам.
В середине сентября позвонили с незнакомого номера. Антонина слушала стоя, держась за спинку стула, потом села.
— Веня, — сказала она, положив трубку. — Средиземное море. Турция. Восемь дней, семь ночей. Всё включено. На двоих.
— Что включено? — не понял Вениамин.
— Всё.
Он снял очки, протёр их краем майки и надел обратно.
— Что я там не видел, — сказал он.
— Ты там ничего не видел, — ответила Антонина. — Ты дальше областного центра не ездил. И то на автобусе, к дочери.
— Вот и правильно. Дома своя розетка, своя кровать, свой огород. А там жара, чужая еда и все кругом лопочут не по-нашему.
Спор шёл неделю. Вениамин выдвигал аргументы, Антонина их принимала к сведению и шла дальше. Он сказал, что у него нет загранпаспорта. Она записала его на фотографию в тот же день. Он сказал, что не на кого оставить кота. Кота забрала соседка через забор, та самая, и сказала, что давно мечтала.
Дочь звонила из областного центра каждый вечер.
— Пап, ну это же бесплатно, — уговаривала она. — Мама сорок лет никуда не ездила. Хоть ради неё.
— Ради неё я поеду, — сдался Вениамин. — Но сидеть буду в номере.
Собирался он молча и основательно, как на аварийный выезд. Антонина положила в чемодан свои два купальника, новый, синий, и старый, в горошек, сарафан, шляпу с широкими полями, парео, купленное на рынке специально к поездке. Вениамин положил в чемодан три рубашки. Тёплую куртку на синтепоне он повесил у двери, чтобы ехать в ней.
— Веня, там двадцать девять градусов, — сказала Антонина.
— Днём, — ответил он. — А ночью с моря дует. Я передачу смотрел.
Спорить про куртку она не стала. Себе дороже.
Сумку он собрал отдельно. Две отвёртки, плоскую и крестовую, обе с потёртыми ручками. Нож электрика с загнутым лезвием. Плоскогубцы с красными ручками, тридцать лет в его ладони, на одной ручке трещинка, замотанная изолентой. Моток чёрной изоленты, второй моток, синий. Отвёртка-индикатор, похожая на шариковую ручку. Маленький мультиметр в чехле. Налобный фонарик. Горсть клемм в баночке из-под витаминов. Ножовочное полотно, завёрнутое в газету.
— Это ты зачем? — спросила Антонина, показав на полотно.
— Мало ли, — сказал Вениамин.
— Сумку в багаж сдай.
— В багаже кидают, — отрезал он. — У кума в багаже банку огурцов разбили. Сумка поедет со мной, в руках.
Накануне вылета, когда он уже спал, Антонина долго возилась на кухне. Дважды открывала шкаф в прихожей, где стояла сумка, один раз шуршала газетой. Вениамин сквозь сон спросил, чего она там. Антонина ответила, что проверяет, выключен ли газ, и он уснул, потому что газ надо проверять, это правильно.
В аэропорту Вениамин держался как на чужой подстанции: ничего не трогал, ко всему присматривался. Антонина тащила чемодан на колёсиках и читала табло. Он шёл следом с сумкой через плечо и в куртке на синтепоне, потому что в посёлке утром было плюс четыре.
На досмотре сумка проехала через ленту и остановилась. Девушка в форме посмотрела на экран, потом на Вениамина.
— Ваша? Откройте, пожалуйста.
Она выкладывала на серый пластиковый лоток всё по очереди. Отвёртку плоскую. Отвёртку крестовую. Нож с загнутым лезвием. Ножовочное полотно в газете, газету она развернула и посмотрела на Вениамина долгим взглядом. Последними легли плоскогубцы с красными ручками.
— Это в салон нельзя, — сказала девушка. — Это, это и это. Можете сдать в багаж.
— Багаж уже сдали, — сказала Антонина.
— Тогда только оставить.
— Это ж не оружие, — сказал Вениамин. — Это плоскогубцы.
— Ими можно нанести травму, — терпеливо объяснила девушка.
— Ими можно провод зачистить, — возразил он.
Сзади вздыхала очередь. Антонина взяла мужа под локоть.
— Веня, оставь. Посадка через сорок минут.
Он взял плоскогубцы в руку, подержал. Провёл большим пальцем по изоленте, которой была замотана трещинка на ручке, и положил обратно в лоток.
— Тридцать лет, — сказал он девушке. — Вы уж их не выбрасывайте сразу.
— Не выбросим, — пообещала девушка, хотя оба понимали, что выбросят.
В сумке остались изоленты, оба мотка. Отвёртка-индикатор, которую на экране приняли за ручку. Мультиметр, налобный фонарик и баночка с клеммами. До самолёта Вениамин молчал. В самолёте держался за подлокотники и сказал, что в окно смотреть не будет. Через двадцать минут после взлёта Антонина толкнула его локтем, чтобы передал ей воду, и увидела, что он сидит, прижавшись лбом к иллюминатору, и смотрит на облака сверху вниз, как будто проверяет их на прочность.
— Чего там? — спросила она.
— Ровно лежат, — ответил он и не отвернулся до самой посадки.
В Анталье было двадцать девять градусов. Куртку Вениамин не снял. Он прошёл в ней паспортный контроль, получил чемодан, сел в ней в автобус до отеля. На вопрос жены ответил, что в руках неудобно, там сумка. Пот капал у него с подбородка на брезент.
В отеле на ресепшене девушка с гладким хвостом надела им на запястья пластиковые браслеты, синие, с защёлкой.
— Всё включено, — сказала она по-русски и улыбнулась.
Вениамин поднял руку и рассмотрел браслет.
— Как у курицы кольцо на лапе, — сказал он Антонине. — Чтоб не перепутали, чья.
— Зато бесплатно, — ответила Антонина.
— Бесплатно только окольцовывают, — сказал он.
У бассейна стояли ровные ряды белых пластиковых шезлонгов. На каждом лежало полотенце, на некоторых ещё и книжка или кепка. Людей не было.
— Это чего? — спросил Вениамин.
— Заняли, — объяснила Антонина. — С утра выходят и занимают. Мне девочки в магазине рассказывали.
— А сами где?
— Завтракают. Или спят.
Вениамин долго смотрел на пустые занятые шезлонги, на полотенца, сложенные одинаковыми квадратами.
— Зачем занимать, если он никуда не денется? — спросил он. Ответа не было ни у Антонины, ни у шезлонгов.
Антонина переоделась в синий купальник и пошла к воде, медленно, по ступенькам, держась за поручень. Вениамин нашёл с краю, у самой клумбы, единственный шезлонг без полотенца. Ложиться не стал. Поставил на белый пластик брезентовую сумку, сел рядом на уголок, в куртке, и смотрел, как жена плывёт по бирюзовой воде, задрав подбородок, чтобы не намочить причёску. Сорок один год он не видел, как она плавает. Оказалось, умеет.
Ужин был в большом зале со стеклянной стеной на море. Антонина пошла вдоль столов с тарелкой, как по выставке: брала понемногу всего, чтобы потом знать. Вениамин шёл за ней и смотрел не на еду, а под еду. На подогреваемые лотки, на лампы над мясом, на кофейные машины у стены.
— Сорок два мармита, — сказал он, садясь. — Плюс лампы. Плюс холодильные витрины. Плюс кухня. Это ж сколько тянет.
— Веня, ешь.
— Я ем. — Он попробовал суп из жёлтой чечевицы, помолчал и пошёл ещё за одной тарелкой. Потом за третьей.
После ужина Антонина вытащила его пройтись по саду. Пахло скошенной травой и чем-то сладким, цветущим. Вдоль дорожек стояли невысокие фонари на столбиках, каждый под стеклянным колпаком. В клумбах щёлкали и шипели поливалки, крутились и бросали воду веером. Вениамин остановился у одного фонаря. Колпак был треснутый. Поливалка рядом ходила по кругу медленно, щелчок за щелчком, и, дойдя до фонаря, хлестала водой прямо по трещине.
— Вода на светильник льёт, — сказал он.
— Ты на отдыхе, — сказала Антонина.
— Я вижу, что я на отдыхе. Я говорю, вода на светильник льёт. Это до добра не доведёт.
Антонина взяла его под руку и повела к морю.
Они легли рано. Кондиционер шуршал над дверью, за балконом шумело море, такое громкое, что Вениамин сначала думал, это трасса. Без двадцати двенадцать кондиционер вздохнул и затих. Погас ночник в ванной, потухла зелёная точка на телевизоре. Стало так темно, что Антонина не видела собственной руки.
В коридоре хлопнула дверь, потом вторая. Кто-то спросил по-английски, кто-то ответил по-русски, где-то заплакал ребёнок. Над лестницей зажглась тусклая зелёная лампа аварийного выхода. Мимо их двери пробежали, светя телефоном. Женский голос за стенкой повторял: «Это я. Это я фен включила. Господи, это я».
— Веня, — шёпотом сказала Антонина. — Чего это?
Свет дали через пять минут. Кондиционер загудел. Люди в коридоре засмеялись с облегчением, двери стали закрываться. Через четыре минуты всё погасло снова.
Вениамин встал. Подошёл к балконной двери и посмотрел вниз, на сад, а потом на соседний корпус через дорожку. Там светились окна. Он поднял к глазам руку с часами, нажал кнопку подсветки и долго смотрел на цифры.
Потом опустился на корточки у кровати, нашарил в темноте брезент и молча расстегнул сумку.
Щёлкнула резинка, и на лбу у Вениамина загорелся белый кружок налобного фонаря. Луч прошёлся по номеру, по чемодану, по шляпе Антонины на стуле. В нагрудный карман майки он сунул отвёртку-индикатор, мультиметр отправил в карман шорт, сумку закинул на плечо.
— Ты куда? — спросила Антонина.
— Посмотреть, — сказал он.
— Тебя туда никто не пустит, Веня. Ты турист. У тебя браслет.
— Посмотреть пустят, — ответил он и открыл дверь.
Антонина вздохнула, натянула сарафан прямо поверх ночной рубашки и присела над чемоданом. Порылась в нём, что-то вытащила, сунула в карман сарафана и пошла следом.
В коридоре стояли люди с телефонами, и белые лучи метались по стенам. Женщина в махровом халате, с полотенцем на голове, держала в руках фен за шнур, как пойманную змею.
— Это я, — сказала она Вениамину, потому что он был с фонарём на лбу и выглядел как человек, который знает. — Я включила, и всё погасло.
— Не вы, — сказал Вениамин. — Если б фен, выбило бы ваш номер. А тут корпус. Фен ваш ни при чём. Сушитесь спокойно.
Женщина посмотрела на фен, потом на него и вдруг села на подоконник и засмеялась. Свет как раз дали. Вениамин посмотрел на часы.
— Пять минут не было, — сказал он Антонине на лестнице. — Сейчас четыре продержится.
В холле у стойки толпились постояльцы. Ночная администраторша говорила в трубку и кивала всем подряд. Из узкой двери в глубине, за колонной, выскочил парень лет тридцати в серой рабочей рубашке, с фонарём в руке и рацией на поясе. Рубашка на спине потемнела от пота. Он что-то быстро сказал администраторше. Антонина разобрала только «сигорта атты» и повторила про себя, на всякий случай.
Свет погас снова. Ровно через четыре минуты. В холле кто-то охнул.
Парень развернулся и бегом скрылся за дверью у колонны. Вениамин пошёл за ним, не торопясь, и встал у порога. За дверью в темноте пищал аварийный блок, мелькал фонарь, и угадывались серые дверцы шкафов.
Парень обернулся. Увидел фонарь на лбу, браслет, брезентовую сумку.
— No, sir, — сказал он. — Please. No.
— Правильно, — кивнул Вениамин. — Я б тоже не пустил.
Он не сделал ни шагу внутрь. Через полминуты щёлкнуло, загудело, и свет вернулся. Парень вышел, вытирая лоб рукавом, и хотел пройти мимо. Вениамин тронул его за локоть, показал пальцем: погоди. Подошёл к стойке, взял у администраторши ручку и квадратный листок для записей.
Рисовал он так, как всю жизнь рисовал на обратной стороне нарядов. Фонарь на столбике, колпак. Сверху капли. От фонаря стрелка к прямоугольнику, внутри прямоугольника значок автомата и рядом ещё один, который ставят на щитке у ввода, чтобы человека не убило током. Возле прямоугольника нарисовал циферблат и крупно вывел цифру четыре. Потом поднял руку и покрутил ею в воздухе, как поливалка, и сказал «ч-ч-ч, ч-ч-ч».
Парень смотрел на листок. Потом на крутящуюся руку. Потом опять на листок.
Вениамин постучал пальцем по часам. И в этот момент, ровно на четвёртой минуте, в холле снова стало темно.
— Вот, — сказал Вениамин в темноте. — Видишь. Как по расписанию.
— Su, — медленно сказал парень. Он ткнул пальцем в капли на листке. — Su?
— Су, — согласился Вениамин, не зная, что это, но понимая, что про воду. — Су. На светильник льёт.
— Fıskiye! — Парень хлопнул себя по лбу, сорвал с пояса рацию и быстро заговорил в неё. Потом махнул Вениамину рукой: идём.
В саду было черно, только море блестело за деревьями. Поливалки на батарейках продолжали щёлкать и шипеть в темноте, им электричество было не нужно. Вениамин направил луч на клумбу, и они увидели тот самый фонарь. Под треснутым колпаком стояла вода. По патрону стекали капли, блестели на проводах.
Парень присвистнул. Отбежал к краю газона, поднял крышку люка в траве и закрутил вентиль. Поливалки одна за другой захрипели и затихли. Стало слышно море.
Потом он присел у основания фонаря, открутил маленькую крышку на столбике, заглянул внутрь и полез в карман. В кармане была только отвёртка. Он что-то сказал с досадой и показал рукой в сторону корпуса: инструмент остался там, в щитовой.
Антонина достала из кармана сарафана свёрток в цветастом парео и протянула мужу.
— Держи.
Вениамин развернул. На ладони у него лежали плоскогубцы с красными ручками. На одной ручке трещинка, замотанная изолентой. Тридцать лет в его руке, и он узнал бы их на ощупь с закрытыми глазами.
— Тоня, — сказал он. — Это откуда?
— Из чемодана, — сказала Антонина. — В аэропорту у тебя забрали те, что за сто восемьдесят рублей. Я их у девочек в бывшем отделе взяла. И ручку им изолентой замотала, как у твоих, чтоб ты не заметил. А твои в парео летели, в багаже.
Вениамин молчал. Луч фонаря у него на лбу смотрел в землю.
— Чего ж не сказала? — спросил он наконец.
— Ты бы весь полёт про них спрашивал, долетели или нет, — ответила Антонина.
Парень переводил взгляд с одного на другую и ничего не понимал, но на всякий случай улыбался. Вениамин протянул ему плоскогубцы ручками вперёд, как протягивают инструмент на линии. Линия была чужая, отель чужой, и резать здесь должен был тот, кто тут работает. Вениамин светил. Парень отсоединил мокрый фонарь от линии, откусил концы и подал руку назад, не глядя. Вениамин вложил ему в ладонь моток чёрной изоленты.
Через три минуты парень убежал к корпусу. Ещё через минуту загорелись окна. Вениамин стоял на клумбе и смотрел на часы. Четыре минуты. Пять. Десять. Корпус светился весь, сверху донизу, и где-то на третьем этаже на балкон вышла женщина с полотенцем на голове и крикнула в темноту сада: «Спасибо!» Кому именно, она не знала.
Парень вернулся, взял Вениамина за руку обеими руками и долго тряс. Говорил много и быстро. Потом показал на себя:
— Emre.
— Вениамин, — сказал Вениамин.
— Ве… Вени…
— Веня.
— Venya usta, — сказал Эмре и засмеялся.
На обратном пути Антонина спросила, зачем он смотрел на часы.
— Если от перегрузки выбивает, то как попало, — объяснил Вениамин. — Сегодня больше включили, завтра меньше. А по часам выбивает только вода. Поливалка же по кругу ходит.
Что такое «уста», им утром объяснила девушка с гладким хвостом на ресепшене. Это значит мастер.
За завтраком к их столу подошли двое: Эмре, уже в чистой рубашке, и женщина в тёмном пиджаке, с бейджиком управляющей. Она благодарила по-английски и немного по-русски, старательно, и приглашала их на ужин в ресторан у моря. Вениамин покраснел до ушей.
— Да чего там, — сказал он. — Вода на светильник лила. Любой бы увидел.
— Любой не увидел, — громко и раздельно сказала управляющей Антонина, как говорят с иностранцами, и та почему-то закивала.
Эмре достал телефон, что-то наговорил в него по-турецки и протянул Вениамину. Механический женский голос сказал по-русски, с ударением на «о» в слове «посмотреть»: «Мастер, вы можете посмотреть ещё одну вещь? Управляющая разрешила. Я буду с вами».
С этого утра у них завелся порядок. После завтрака Эмре заходил за Вениамином, и они шли по территории: Эмре впереди, с ключами и своей сумкой, Вениамин следом, со своей. В шкафы Вениамин руками не лез, это он решил сам, без всякой управляющей. Он смотрел, слушал, трогал индикатором и показывал пальцем. Делал всё Эмре.
Говорили они на смеси жестов, рисунков и телефонного голоса. На второй день выяснилось, что фаза по-турецки «фаз». Вениамин так обрадовался, что повторил это слово раз десять. Ноль у Эмре назывался почти как нейтраль. А землю Вениамин назвал землёй, и Эмре стал говорить «zemlya», каждый раз показывая пальцем вниз, на пол. Схемы они рисовали на бумажных салфетках из бара. Салфетки Антонина собирала и складывала в сумочку.
— Зачем тебе? — спросил Вениамин.
— Дочке покажу, — сказала она. — А то не поверит.
Слух по корпусу разошёлся быстро. На третий вечер к их номеру пришла женщина с феном, уже в сарафане и без полотенца на голове, и принесла переходник для вилки, который искрил. Потом соседи напротив, у которых мигала лампа над кроватью, и мужчина с горячей зарядкой. Гостиничное Вениамин не вскрывал. Он записывал на листок номер комнаты и что не так, а утром отдавал листок Эмре. Своё, привезённое, смотрел сам, на балконном столике, разложив на полотенце плоскогубцы и изоленту.
— Веня, ты на отдыхе, — напоминала Антонина.
— Я на отдыхе, — соглашался он. — Я ж не картошку копаю.
По вечерам в амфитеатре у бассейна шло представление: песни, танцы, конкурсы. Колонки гудели. Не громко, но противно, на одной низкой ноте, и в тихих местах, когда певица брала паузу, гул лез в уши. Аниматоры морщились, звукорежиссёр в будке крутил ручки. Вениамин слушал первую песню, потом вторую, потом сказал Антонине: «Это земля». И после концерта пошёл искать Эмре.
Усилитель и пульт оказались включены в разные розетки, от разных щитков, у одной земля была, у другой не было. Эмре перекинул пульт в удлинитель рядом с усилителем. Звукорежиссёр включил музыку, послушал и снял наушники с таким лицом, будто у него наконец перестал ныть зуб.
На следующий вечер ведущий в блёстках вышел на сцену, что-то быстро сказал по-английски, потом по-немецки, а потом выкрикнул в микрофон: «Venya usta!» Луч прожектора съехал со сцены и упёрся в четвёртый ряд, где сидел Вениамин в клетчатой рубашке. Амфитеатр захлопал. Вениамин привстал, кивнул и сел обратно так быстро, что Антонина не успела снять на телефон. Сняла со второго раза, когда ведущий повторил.
Где-то посреди недели Вениамин залез в море. Сначала по колено, потом по пояс, потом поплыл саженками, фыркая, как в пруду за посёлком. Вылез и сказал, что вода как в бане на второй день. Это у него была высшая похвала.
В последнее утро Антонина проснулась в начале седьмого и не нашла мужа. Ни в номере, ни на балконе. Сумки тоже не было.
Она нашла его у бассейна. Солнце только поднялось над корпусом, вода была бирюзовая и неподвижная, по ней плыли два листа. Вдоль бортика стояли белые шезлонги, пока пустые. На одном, в лучшем месте, в тени, у самой воды, лежала брезентовая сумка. Вениамин сидел рядом и пил чай из маленького стеклянного стаканчика, похожего на тюльпан. Второй стаканчик стоял на столике, накрытый блюдцем.
— Это что? — спросила Антонина.
— Занял, — сказал Вениамин. — Тебе. Тут самое хорошее место. В тени до обеда.
— Ты ж говорил, зачем занимать, если никуда не денется.
— Так то для себя, — ответил он. — А это для тебя.
Чай принёс Эмре, перед сменой. Он пришёл прощаться. Принёс пачку чая, коробку лукума для дочери и салфетку из бара. На салфетке синей ручкой был нарисован фонарь под колпаком, капли, стрелка к щитку и смайлик. И подпись латиницей: «Venya usta». Вениамин долго смотрел на салфетку. Потом полез в нагрудный карман и отдал Эмре свою отвёртку-индикатор.
— Держи, — сказал он. — Она в салон проходит. Проверено.
Эмре не понял ни слова, но взял.
В Москве, когда они вышли из аэропорта, было плюс три и моросило. Вениамин поставил чемодан, расстегнул его и достал куртку на синтепоне. Надел, застегнул до подбородка и посмотрел на Антонину очень довольно.
— Вот, — сказал он. — А ты говорила.
Плоскогубцы на обратном пути летели в чемодане, завёрнутые в парео. Укладывал их он сам.
Дома всё пошло как раньше: розетки, холодильники, торшеры. Только раз в неделю Эмре присылает фотографию, то новый фонарь с целым колпаком, то поливалку, развёрнутую в сторону от столба. Вениамин показывает эти фотографии всем, к кому приходит чинить. Сначала фотографию, потом чинит.
А на холодильнике у Пряхиных появилась стеклянная банка. В неё Вениамин складывает чеки из супермаркета. Хлеб он теперь покупает только там, хотя до другого магазина ближе. Антонина однажды видела, как он стоит у кассы с одним батоном и ждёт, пока кассирша оторвёт ему чек.
— Веня, — сказала она вечером. — Номерок же только с тысячи дают.
— Знаю, — ответил Вениамин. — Это я присматриваюсь. В марте у них новый розыгрыш.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
