В Лопатине петухи кричат в половине пятого. Платон Никитич Ершов к этому времени уже обут, умыт и стоит на крыльце с кружкой чая, щурясь на туман над нижним полем. Так было, когда он сорок лет водил совхозные трактора и комбайны, и так осталось, когда совхоза не стало, а у него появились двенадцать ульев за огородом и половина этого огорода в придачу.
Вторая половина огорода числилась за женой. Но в начале июня жена уехала к сестре нянчить двойню, оставила на холодильнике список из девятнадцати пунктов и сказала сыну по телефону строго, как говорила, когда ему было семь:
— Матвей, поживи у отца. Он один с пчёлами и с соседями совсем одичает.
Матвею Ершову было тридцать четыре. Он жил в городе, в однушке на двадцатом этаже, писал программы для складов и логистических компаний и давно работал из дома. Ему, если честно, самому хотелось сбежать. Город гудел, соседи сверху третий месяц что-то сверлили, а в деревне, как он помнил с детства, была тишина, речка и вечера, длинные и ленивые, с комарами и самоваром.
— Месяц, — сказал Матвей отцу, вылезая из такси у калитки с рюкзаком, ноутбуком в чехле и коробкой кабелей. — Поработаю на удалёнке в тишине. Буду тебе помогать по вечерам.
— По вечерам, — повторил Платон Никитич и посмотрел на сына так, будто тот сказал «буду помогать по ночам». — Ну-ну.
Тишина продержалась до первого утра.
Матвей лёг в два. До часу отвечал заказчику, потом ещё час доделывал то, что обещал «к утру». Ему снилось, что он стоит в очереди в банке, и в пять ноль-ноль в дверь маленькой комнаты постучали так, как стучат в двери кабин комбайна, когда комбайнёр заснул на обеде.
— Матвей! Вставай. Роса!
Матвей сел в кровати. За окном было серо. Где-то совсем рядом, будто под подушкой, орал петух.
— Какая Роса? — хрипло спросил он. — Соседка, что ли? Скажи ей, пусть попозже зайдёт.
За дверью наступила долгая пауза.
— Роса на траве, — медленно сказал Платон Никитич. — Косить надо, пока роса. Высохнет, коса идти не будет. Штаны старые на стуле, сапоги в сенях.
Коса оказалась настоящей, литовкой, с отбитым вчера лезвием и деревянной ручкой, отполированной отцовскими ладонями. Платон Никитич показал один раз: пятка ниже, носок вверх, ведёшь полукругом, не рубишь. Трава ложилась у него ровным валком, мокрая, тяжёлая, и пахла так, что у Матвея на секунду кружилась голова.
У Матвея трава не ложилась. Он махал косой, как клюшкой для гольфа, носок втыкался в землю, а один раз коса ушла вбок и срезала у куста пиона три цветка.
— Это матери, — сказал Платон Никитич, глядя на пионы. — Она их по фото будет проверять. Ты ей сам объяснишь.
— По какому фото?
— Она каждый вечер звонит по этому вашему видео. Я ей огород показываю.
К семи часам Матвей выкосил полосу шириной с обеденный стол и натёр на ладони два волдыря. Платон Никитич к этому времени выкосил всё остальное, напоил кур, сходил к ульям и вернулся с сеткой, сдвинутой на макушку, как кепка.
— Теперь сетку ставим, — сказал он. — Рабицу. Соседские козы повадились в морковку.
— Пап. У меня в двенадцать созвон.
— Так до двенадцати пять часов, — удивился отец. — Целый рабочий день.
Сетку они поставили к девяти. В девять Матвей сел за стол на веранде, открыл ноутбук и обнаружил, что интернета нет.
Нет совсем. Телефон показывал одну палку, которая появлялась и исчезала, как совесть у того соседа, что сверлил над ним в городе. Сообщения висели с серыми часиками. Почта крутила колесо.
— А интернет у вас где? — спросил Матвей.
— У нас его нету, — честно ответил Платон Никитич. — Мать по видео звонит, стоя у колодца. Там иногда берёт.
У колодца не брало. Матвей обошёл участок с телефоном в вытянутой руке, медленно, как лозоходец ищет воду. Одна палка была у малины. Полторы у ульев, но там к телефону сразу подлетела пчела, внимательно осмотрела экран и улетела докладывать. У туалета пропало вообще.
Внизу огорода, на склоне к полю, стояла старая баня. Её рубил ещё дед Матвея, в семьдесят восьмом году, из сосны, потемневшей с тех пор почти до черноты, с низкой дверью и крышей под шифером, кое-где поросшим зелёным мхом. Баню давно не топили: Платон Никитич собирался поставить новую, но третий год собирался.
Матвей поднял телефон над головой у бани и увидел две палки. Встал на чурбак: три.
— Пап, где у тебя лестница?
— Ты куда это? — насторожился отец.
Через пять минут Матвей сидел верхом на коньке старой бани, держась одной рукой за кирпичную трубу, а телефон у него в другой руке показывал четыре палки и букву «LTE». Сообщения посыпались разом, с жужжанием, как будто вытряхнули мешок.
— Есть! — закричал Матвей вниз. — Пап, тут ловит!
Платон Никитич стоял внизу, задрав голову.
— Её отец мой рубил, — сказал он. — Двоих она выдержит? Шифер старый.
— Я один.
— А ноутбук?
Ловило, как выяснилось за час экспериментов, только в одном месте, справа от трубы, на полметра ниже конька. Чуть влево, и видео превращалось в слайд-шоу. Чуть вправо, и пропадал звук. Матвей отметил точку единственным предметом, который был под рукой в бане: старой белой эмалированной кружкой с синим ободком и отбитым краем, из которой отец когда-то пил квас после парилки. Поставил её на шифер у трубы, донышком в щель.
— Это моя кружка, — сказал Платон Никитич снизу.
— Это теперь антенна, — ответил Матвей.
Так начался месяц, в котором два Ершова жили в одном доме, но в разных часовых поясах.
У Платона Никитича день начинался в половине пятого. К шести он успевал накосить, к восьми проверить ульи, к одиннадцати сходить к трём соседям, которые с вечера просили «глянуть», к часу пообедать, а в девять вечера уже спал, накрыв лицо газетой, хотя газету не выписывал с позапрошлого года.
У Матвея день начинался в одиннадцать. В двенадцать он залезал на баню на первый созвон, до шести сидел то на веранде, то на крыше, а самое интересное у него начиналось после десяти вечера, когда отец засыпал, в доме стихало и голова наконец становилась ясной. Ложился он в два, иногда в три. Иногда, выключив ноутбук, он слышал, как во дворе кашляет отец и гремит ведром: Платон Никитич уже вставал.
— Вы что, совсем не встречаетесь? — спросила мать на третий вечер по видео. Звонила она отцу, а видела потолок, потому что Платон Никитич держал телефон у уха, как держали трубки в семидесятых.
— Платон, я вижу ухо, — сказала мать. — Отодвинь.
— Зачем? — удивился Платон Никитич. — Я же тебя слышу.
— А я хочу видеть пионы.
Пионы ей показывал Матвей. Мать долго молчала, разглядывая куст, потом сказала: «Трёх нет», и Матвей почувствовал себя так, как в пятом классе, когда разбил мячом окно в учительской.
Недоразумения шли густо, с обеих сторон.
В понедельник Матвей сидел на крыше на созвоне с командой, и у них на складе заказчика легла система учёта. Он закричал в микрофон на весь огород: «Всё лежит! Прод упал! Кто его уронил?» Через минуту к бане прибежал Платон Никитич со стремянкой, аптечкой и соседом в резиновых сапогах. Они долго искали, кто упал и куда.
— Прод, — объяснял потом Матвей, вися с конька вниз головой. — Это программа. Рабочая версия.
— А чего тогда кричать, будто человек с крыши летит? — обиделся Платон Никитич.
Во вторник Платон Никитич решил наточить косу на электроточиле в сарае. Удлинитель был один, длинный, оранжевый, и тянулся от розетки на веранде через огород до бани. На нём висел пауэрбанк, от которого заряжался ноутбук. Платон Никитич выдернул вилку, воткнул точило, и ровно на середине разговора с заказчиком ноутбук мигнул и погас.
— Я на десять минут, — оправдывался вечером отец. — Он же у тебя на батарейке.
— У него батарейка на пять минут, пап.
— Так купи нормальную. Что ж ты, такие деньги получаешь, а батарейка у тебя на пять минут.
Матвей тоже не оставался в долгу. В среду он вызвался помочь с пчёлами, вылил на себя полфлакона городского одеколона, «чтобы не пахнуть потом, ты же сам говорил, они не любят пот», и через пять минут возле него кружила половина четвёртого улья. Пчёлы его не тронули, они только очень внимательно изучали, что это такое пахнет, как торговый центр. Платон Никитич отогнал сына к малине и долго смеялся, присев на перевёрнутое ведро, первый раз за неделю.
— Одеколон, — сказал он, вытирая глаза. — Им бы ещё галстук показал.
А соседи шли и шли. Лопатино было деревней на тридцать восемь дворов, половина из них летние, и все знали, что у Ершова руки растут откуда надо. Сосед через дорогу приходил с насосом, который «гудит, но не качает». Соседка с конца улицы с косилкой. Почтальонша с велосипедом, у которого слетала цепь. А с недавних пор и с телефонами: «Никитич, он у меня заговорил по-иностранному», «Никитич, внучка прислала фотографии, а куда они делись?»
С телефонами Платон Никитич не умел, поэтому отправлял всех к бане.
— Матвей! Тут к тебе!
— Пап, у меня созвон, — отвечали с крыши.
— Он через час, — объяснял соседям Платон Никитич, и соседи уходили, оглядываясь на баню, на которой сидел человек в наушниках и разговаривал с ноутбуком, размахивая рукой.
Через неделю по деревне пошло, что у Ершова сын «с прибабахом, на бане живёт». Через две, что «на бане у Ершова интернет показывают».
Поссориться всерьёз им было некогда: когда один кипел, второй спал. Но однажды за ужином, а ужинали они в шесть, потому что в девять отец уже ложился, Платон Никитич сказал:
— Ты целый день на крыше в телефоне. Я смотрю: сидит, щёлкает. Это работа, что ли?
Матвей отложил вилку.
— Пап, я за этот месяц получу больше, чем… — начал он и замолчал, потому что увидел, как отец медленно положил хлеб.
Договаривать он не стал. Платон Никитич тоже промолчал. Он доел, вымыл свою тарелку, повесил полотенце на гвоздь и пошёл спать. Было без двадцати девять. Матвей посидел на крыльце, послушал, как гудят ульи, затихая к вечеру, и полез на баню, потому что в десять у него был ещё один созвон.
Утром, в пять, никто не постучал в его дверь. Матвей проснулся сам в семь от непривычной тишины. Отец косил один.
Он вышел на крыльцо в майке. Туман уже сползал с нижнего поля к речке. Ульи за огородом стояли в два ряда, голубые и жёлтые, и от них тянуло тёплым воском. На коньке старой бани, у трубы, белела мокрая от росы отцовская кружка.
Платон Никитич докосил последний ряд, вытер литовку пучком травы и подошёл к крыльцу. Помолчали.
— Чай будешь? — спросил отец.
— Буду, — сказал Матвей.
За чаем Платон Никитич, глядя в окно, заговорил о пчёлах. Так он, видимо, извинялся: о пчёлах он мог говорить долго и хорошо.
— Июнь, — сказал он. — Роевая пора. Семья за весну разрастается, в улье тесно, они закладывают маточники, это такие мисочки под новую матку. А старая матка с половиной пчёл уходит. Выбирают ясный тихий день, ближе к обеду, вываливаются из летка, гудят на весь огород и садятся где-нибудь рядом. Висят шаром. Час висят, а бывает, и сутки, пока разведчицы ищут, где им жить.
— И кусаются?
— Роевые? — Платон Никитич даже обиделся за пчёл. — Они перед выходом мёду в дорогу набирают, полный зобик. Сытые, тяжёлые. Им жалить неудобно, брюшко не гнётся. Главное, не маши руками и не пахни торговым центром.
Каждую неделю он перебирал рамки: искал маточники, ставил пустые рамки с вощиной, чтобы семьям было куда расти. Четвёртый улей, самый сильный, беспокоил его уже две недели.
— Думают уходить, — сказал он. — Я им место даю, а они всё равно думают. Если увидишь, что над ульями гудит туча, сразу кричи меня. Я роевню приготовил.
Роевня стояла в сенях: фанерный ящик с крышкой, сеткой на боку и длинной ручкой, похожий на скворечник-переросток.
Матвей кивнул и сказал, что в четверг, в одиннадцать, у него созвон, на котором его лучше не дёргать, хоть потоп.
Этот созвон он ждал весь месяц. Компания из Владивостока, у которой склады по всему Дальнему Востоку, полгода присматривалась к системе, которую писала его маленькая команда. В четверг Матвей показывал им всё вживую, с данными, и от этого показа зависел контракт на год. Во Владивостоке, на семь часов вперёд, в одиннадцать утра по Москве было уже шесть вечера, и с той стороны собиралось всё начальство. Главного Матвей видел один раз, на первом звонке: строгий, сухой, в белой рубашке и галстуке, за всю встречу ни разу не улыбнулся. Про себя Матвей звал его Галстуком.
В четверг было ясно и тихо. Ни ветерка, на небе ни одного облака, жаворонок над нижним полем.
В половине одиннадцатого Матвей проверил заряд, взял запасной пауэрбанк, сам отнёс удлинитель к бане, а на розетку на веранде повесил бумажку: «НЕ ТРОГАТЬ ДО 13:00. СОЗВОН». Подумал и приписал ниже: «Пап, пожалуйста».
В десять сорок пять он сидел на крыше справа от трубы, у кружки, ноутбук на коленях, наушники в ушах. Четыре палки. Он открыл презентацию.
В десять пятьдесят, когда до звонка оставалось десять минут, над ульями загудело.
Гул был не такой, как обычно. Обычно пасека жужжит ровно, по-деловому. А этот поднимался, густел, как будто кто-то включил трансформатор. Из летка четвёртого улья пчёлы вываливались на прилётную доску, бежали по ней и взлетали, и над огородом закружилась туча, тёмная, звенящая, размером с грузовик. Туча пошла кругами над малиной, над картошкой, над курятником, и потянулась вниз по склону.
К бане.
Матвей смотрел, как она приближается, и не шевелился. На экране ноутбука уже появлялись лица: один квадратик, второй, пятый. Галстук был в галстуке.
Туча дошла до бани, покружила над крышей, и Матвей почувствовал, как пчёлы задевают ему волосы, лёгкие, тёплые, как тополиный пух. Потом гул сместился вниз и вбок. Матвей осторожно скосил глаза. Под самым свесом крыши, у трубы, на старой стропильной доске, прямо под его ботинком, пчёлы садились одна на другую, и там вырастала шевелящаяся коричневая борода, сперва с кулак, потом с шапку, потом с два валенка.
— Матвей, вы с нами? — спросил в наушниках Галстук. — Можем начинать?
— Да, — сказал Матвей. — Начинаем.
И в эту секунду из-за угла бани вышел Платон Никитич. На голове у него была пчеловодная сетка, в одной руке роевня, в другой пульверизатор, а под мышкой стремянка. Он посмотрел на рой, посмотрел на сына, сидевшего прямо над роем с ноутбуком, и молча, очень медленно, стал разворачивать стремянку.
Матвей очень хотел спросить, что будет дальше. Но с экрана на него смотрели одиннадцать человек из Владивостока.
Матвей показал первый экран. Потом второй. Голос у него был ровный, только чуть громче обычного, потому что под ногами гудело. Платон Никитич поднялся на третью ступеньку стремянки и тихо, одними губами, сказал вверх:
— Сиди. Не дёргайся. Ноги не убирай.
— Матвей, — сказал Галстук на третьем экране. — У вас там что-то гудит. Трансформатор рядом?
Матвей мог соврать. Он потом много раз думал, почему не соврал.
— Это пчёлы, — сказал он. — У отца ушёл рой. Сел на баню. Прямо подо мной. Отец его сейчас снимает.
В квадратиках стало тихо. Кто-то во Владивостоке перестал жевать.
— Покажите, — сказал Галстук.
Матвей медленно развернул ноутбук камерой вниз, к свесу. На экране, на фоне одиннадцати лиц, появилась коричневая шевелящаяся борода, а под ней сетка Платона Никитича, похожая на сачок для бабочек.
Платон Никитич не торопился. Он сбрызнул рой водой из пульверизатора, и тот будто сжался. Подставил открытую роевню снизу, под самую бороду, и коротко, сильно ударил ладонью по доске. Рой оборвался и мягко шлёпнулся в ящик, как мокрый мешок. Гул взметнулся вверх, часть пчёл поднялась облаком, и Матвей увидел, как в одном квадратике человек отодвинулся от собственного экрана.
— Молодой человек, — сказал Платон Никитич, глядя прямо в камеру, — вы там руками не машите. Им видно.
Отец прикрыл роевню крышкой, оставив щель, и поставил её на шифер рядом с сыном, у кружки.
— Если матка внутри, остальные сами придут, — объяснил он, уже не шёпотом. — Смотри.
И пчёлы пошли. Те, что кружили, садились на шифер и маршировали к щели плотной дорожкой, задрав брюшки, будто в строю. Через десять минут на крыше стало тихо.
— Мой дед держал в Приморье двадцать ульев, — вдруг сказал Галстук и ослабил галстук. — Я у него каждое лето жил, до четырнадцати лет. Тридцать лет не видел, как рой снимают. Спросите у отца, он им воду зачем?
Следующие пятнадцать минут показа были про пчёл. Платон Никитич стоял на стремянке, Матвей держал ноутбук, и человек из Владивостока спрашивал, а отец отвечал: про маточники, про роевню, про то, почему рой в июне ценится, а в августе уже нет. Потом Галстук посмотрел на часы, кашлянул и сказал: «Ладно. Давайте вашу систему».
Систему Матвей показал до конца, все сорок минут. Договор пришёл через три дня. В письме, кроме сухих строчек про сроки, была одна человеческая: «Человек, который ведёт показ, сидя над роем, на складе в аврал не растеряется».
Роевню Платон Никитич до вечера продержал в прохладном погребе, а на закате вытряхнул рой в новый, тринадцатый улей. Матвей стоял рядом в сетке, без одеколона, и держал крышку.
Вечером за ужином отец спросил:
— А во Владивостоке сейчас сколько?
— Час ночи.
— А в пять утра у нас там сколько?
Матвей посчитал и рассмеялся. В пять утра по Москве во Владивостоке был полдень, самое рабочее время. Все созвоны с той стороны можно было ставить на рассвет, пока роса, пока отец косит, а голова, как выяснилось за тот одинокий утренний чай, на рассвете ясная не хуже, чем в полночь.
Так они и договорились. Матвей ложился в одиннадцать и вставал в половине пятого, в сенях отец ставил ему кружку чая. До семи Матвей сидел на бане со Владивостоком, с семи до девяти косил и смотрел с отцом рамки, а самую тяжёлую работу делал днём, когда отец уходил по соседям. Платон Никитич, в свою очередь, обещал не трогать оранжевый удлинитель и выучить, где у телефона камера.
Камеру он учил неделю. Учился упрямо, как когда-то учил новый комбайн: сначала ругал, потом разобрался, потом стал объяснять другим. В конце недели мать позвонила, и вместо уха увидела мужа целиком, бритого, в чистой рубашке, на фоне пионов.
— Платон, — сказала она растерянно. — Это ты?
— А кто ж, — сказал Платон Никитич. — Говори, я тебя вижу.
Сидеть на крыше вдвоём было тесно, и Матвей заказал в городе уличную антенну и роутер. Мачту делал отец. Нашёл в сарае трубу от старой сеялки, загнул кронштейн, приварил у соседа, у которого сварка, и прикрутил к коньку так, что Матвей со всей своей логистикой не придумал бы надёжнее. Антенну навели на далёкую вышку за полем. Роутер поставили в предбаннике. Сигнал теперь ловил на всю баню, на огород и на лавку у банной стены.
На лавку и пошла деревня.
По вечерам у бани Ершовых сидели в очередь. Соседка с конца улицы звонила внукам и впервые видела, как правнучка ходит. Сосед с насосом нашёл в интернете инструкцию к своему насосу и выяснил, что двенадцать лет неправильно подключал. Почтальонша научилась отправлять фотографии посылок. А Матвей сидел рядом и настраивал чужие телефоны, увеличивал всем буквы и записывал на бумажке пароль от роутера. Пароль был «пока роса», латиницей.
Потом Матвей завёл общий чат «Лопатинский мёд», куда соседи выкладывали мёд, яйца, творог и малину, а городские знакомые Матвея заказывали. Первым заказом пришло десять килограммов липового мёда во Владивосток. Вторым Галстук спросил, сколько стоят два улья и не согласится ли Платон Никитич иногда консультировать.
Месяц кончился в начале июля. Матвей сказал: «Останусь до медогонки». Медогонку крутили в августе, вдвоём, ручную, старую, и Матвей опять натёр волдыри. Потом он сказал: «Ну, до осени». Потом выяснилось, что ульи в ноябре надо ставить в омшаник, а одному отцу их таскать тяжело.
В конце августа, в пять утра, туман опять лежал над нижним полем. На коньке старой бани сидели двое.
Матвей с ноутбуком, справа от трубы. И Платон Никитич, слева, в сетке, сдвинутой на макушку, с телефоном в вытянутой руке.
— Платон Никитич, — говорил в телефоне Галстук, у которого во Владивостоке был полдень, а на даче под Уссурийском стояли два новых улья. — Они гудят как-то не так. Тише, чем вчера.
— Покажи леток, — сказал Платон Никитич. — Ближе. Ещё ближе. Не маши руками, им видно.
Между отцом и сыном на шифере стояла белая эмалированная кружка с синим ободком. В ней был чай, и пили из неё по очереди.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
