Никифор Саввич Чеботарёв брился по вечерам. Тридцать восемь лет он водил хлебовозку, вставал без двадцати четыре, и утром на бритьё у него не оставалось ни минуты: в четыре ноль-ноль на хлебозаводе открывали погрузочные ворота, и кто опоздал, тот стоял в хвосте за двумя «Газелями» до половины пятого. Поэтому в среду, в девятом часу вечера, он стоял в ванной перед зеркалом, водил по щекам электробритвой и слушал её жужжание. Правым ухом Никифор Саввич почти не слышал. Мотор всю жизнь урчал у него именно справа, и правое ухо давно махнуло на всё рукой.
Луиза Марковна заглянула в ванную, вытирая руки полотенцем.
— Никифор, завтра я после смены к Есеньке, — сказала она. — В колледж. У неё экзамен на носу, ей нужна модель с возрастными волосами. Я согласилась. Приду поздно, ужин на плите.
— Угу, — ответил Никифор Саввич и повёл бритвой под подбородком.
Он услышал «завтра», «поздно» и «на плите». Этого ему хватило: ужин на плите стоял всегда, а «поздно» у жены означало половину восьмого.
Луиза Марковна сорок лет сидела в окошке номер два почтового отделения на улице Гагарина. Принимала посылки, выдавала пенсии, продавала конверты и газеты, объясняла старушкам, куда писать индекс. И сорок лет у неё была одна и та же причёска: гладкий пучок на затылке, волосок к волоску, шпильки в два ряда. Волосы она никогда не красила. Когда-то они были русые, потом стали пепельные, потом серебряные, и пучок от этого только солиднее смотрелся. Менялись тарифы, марки и компьютеры, а пучок оставался на месте, как часы на здании вокзала.
Никифор Саввич видел её с распущенными волосами раз в неделю, по субботам, когда она мыла голову и сушила волосы на балконе. Он тогда говорил одно и то же: «Русалка». Она отвечала тоже одно и то же: «Иди уже, русал». Так и разговаривали со времён свадьбы.
Внучка Есения была дочкой их сына. Сын с семьёй жил в райцентре, в шестидесяти километрах, а Есения второй год училась в городе, в колледже сферы услуг, на парикмахера, и жила в общежитии. По воскресеньям она приезжала есть борщ и стирать. Ей было девятнадцать, и цвет волос у неё менялся каждые два месяца.
В четверг в восемь вечера Никифор Саввич сидел у окна и ждал жену. Ложился он в девять, и любое её опоздание сдвигало ему весь сон.
В двадцать пять минут девятого у подъезда остановился автобус-«пазик». Из него вышла женщина в бежевом плаще Луизы Марковны и с сумкой Луизы Марковны. Никифор Саввич узнал плащ и сумку. Голову он не узнал.
Голова была огненно-рыжая. Не морковная, как у школьниц, а глубокая, медная, как самовар, который начистили к празднику. Волосы были короткие, выше плеч, сзади коротко, а спереди длинная косая чёлка, которая падала на одну бровь. Женщина шла от автобуса к подъезду, и чёлка у неё подпрыгивала на каждом шагу.
На лавке у подъезда сидели две соседки со второго этажа и старик с первого, который круглый год выходил во двор с шахматной доской и ждал противника. Первой поднялась соседка в вязаной шапке.
— Луиза Марковна? — спросила она. — Это вы?
— Я, — ответила Луиза Марковна и засмеялась. — А кто же ещё?
— Мать честная, — сказала вторая соседка и прижала ладонь к щеке. — Помолодела-то как. Лет на пятнадцать. Я вас со спины за племянницу чью-то приняла.
Старик с шахматной доской молча снял кепку и надел её обратно. Это у него означало высшую степень одобрения.
Никифор Саввич стоял у окна на четвёртом этаже и держался за подоконник. Он видел, как жена на лавке крутит головой, показывая соседкам затылок. Видел, как соседка в шапке трогает пальцем её чёлку. Видел, как Луиза Марковна смеётся. Смеялась она громко, откинув голову, и Никифор Саввич вдруг понял, что последний раз так видел её смеющейся лет двадцать назад, на свадьбе сына.
Он отошёл от окна, сел на табурет в прихожей и стал ждать.
Ключ повернулся в замке. Луиза Марковна вошла, сняла плащ и посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Посмотрела долго, с удовольствием, как смотрят на новую кофту. Потом заметила мужа на табурете.
— Ну? — спросила она. — Как тебе?
Никифор Саввич открыл рот. Закрыл. Посмотрел на чёлку, потом на шею, которая теперь была открыта до самого воротника, и выговорил:
— Рыжая.
— Медная, — поправила его Луиза Марковна. — Тон семь-четыре. Есенька сказала, мне идёт тёплый.
— Есенька, — повторил Никифор Саввич.
— Есенька, — кивнула она и пошла на кухню, напевая.
Она напевала. Никифор Саввич остался сидеть на табурете. Луиза Марковна не пела ни дома, ни в гостях, ни на свадьбе сына. Она говорила, что у неё нет слуха, а без слуха петь при людях неприлично. А сейчас она на кухне гремела крышкой кастрюли и напевала «Ах, Самара-городок», да ещё и без единой ошибки в мелодии.
За ужином Никифор Саввич ел макароны с котлетой и смотрел на жену поверх вилки. При кухонной лампе медь на её голове отливала тёмным золотом, а когда она наклонялась к плите, чёлка падала ей на глаз, и она сдувала её уголком рта. Раньше ей нечего было сдувать.
— С чего это вдруг? — спросил он наконец.
— Так я же тебе вчера говорила, — удивилась Луиза Марковна. — В ванной. Ты сказал «угу».
Никифор Саввич помолчал. Признаться, что он не расслышал, было для него хуже, чем не знать вовсе. Сорок лет он делал вид, что правое ухо у него в полном порядке, и сорок лет Луиза Марковна делала вид, что в это верит. Ломать такой порядок из-за одной причёски он не собирался.
— Говорила, — согласился он. — Помню.
— Ну вот, — сказала она и положила ему вторую котлету.
Вторую котлету она клала ему только по праздникам. Никифор Саввич посмотрел на котлету с подозрением.
Пока жена мыла посуду, он вышел в прихожую. На тумбочке стоял пакет из-под кефира, свёрнутый трубкой. Пакет был тяжёлый и мягкий. Никифор Саввич развернул его и чуть не сел обратно на табурет.
В пакете лежала коса. Длинная, серебряная, перетянутая с двух концов аптечными резинками. Её коса, вернее, её пучок, только размотанный во всю длину. Пучок, который он знал дольше, чем собственный паспорт, лежал в пакете из-под кефира, как вещественное доказательство.
— Это зачем? — спросил он, вернувшись на кухню с пакетом.
— На память, — сказала Луиза Марковна и забрала у него пакет. — Не мни. Есенька говорит, из таких волос можно парик сделать. Натуральные, ни разу не крашенные. Сейчас таких не бывает.
— Парик, — повторил Никифор Саввич. — Кому?
— Да мало ли кому, — отмахнулась она. — Хоть тебе.
Она засмеялась и унесла пакет в спальню. Никифор Саввич остался на кухне один. Он сел, поставил локти на стол и начал думать, как думал в рейсе, когда на трассе вставала пробка и надо было решить, в какой объезд сворачивать.
Версия первая. Женщина в шестьдесят один год, которая сорок лет ходит с одним пучком, просто так в рыжий не красится. Так красятся, когда собираются начать жизнь сначала. Об этом он слышал от грузчика на хлебозаводе, а у того было три жены, так что грузчик в этом вопросе считался специалистом.
Версия вторая. Мужчина в шляпе. Каждый вторник к окошку номер два подходил пенсионер в фетровой шляпе и отправлял сыну на Север заказное письмо. Однажды он угостил Луизу Марковну шоколадкой «Алёнка», и она принесла шоколадку домой и съела её сама, не поделившись. Тогда Никифор Саввич не придал этому значения. Теперь придал.
Версия третья. Жена собралась уезжать. Куда, он придумать не смог, потому что родни у неё нигде не было, кроме сестры в Сызрани, а в Сызрань, по мнению Никифора Саввича, рыжей ехать было незачем.
Ни одна версия ему не нравилась.
В девять вечера он, как всегда, пошёл в ванную чистить зубы. Пустил воду. Через стенку, из комнаты, донёсся голос жены: она говорила по телефону. Вода шумела, правое ухо было обращено к стене, и Никифор Саввич выключил кран, повернулся и приложил к кафелю левое.
— …да, Есенька, — говорила Луиза Марковна. — Завтра к одиннадцати буду. Отпросилась, начальница отпустила, я ей пирог обещала… Нет, не волнуйся… Да не сбегу я, глупая… Сорок лет не сбегала, а тут вдруг сбегу…
Она засмеялась, и разговор пошёл тише. Никифор Саввич выпрямился и посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала на него глядел мужчина шестидесяти трёх лет с седыми висками, стриженный «полубоксом». Под этот полубокс он сорок лет ходил к одному и тому же мастеру в парикмахерскую у вокзала, за сто пятьдесят рублей, раз в месяц, по первым понедельникам.
«Сорок лет не сбегала», — повторил про себя Никифор Саввич. И добавил: «А тут вдруг сбегу». Звучало это так, будто кто-то её очень просит.
Ночью он не спал. Лежал на своей половине и смотрел, как по потолку ползёт свет фар с улицы. Луиза Марковна спала спокойно, на боку, и рыжий затылок на белой наволочке горел даже в темноте. Раньше пучок она на ночь распускала и заплетала косу. Теперь заплетать было нечего.
В половине второго Никифор Саввич встал, прошёл на цыпочках в прихожую и сделал то, чего не делал за всю жизнь ни разу. Он полез в карман её плаща.
В кармане лежали носовой платок, две карамельки «Барбарис», чек из аптеки на шпильки и автобусный билет. На обороте билета её почерком, тем самым, каким она подписывала квитанции, было написано: «Садовая, 14. 2 эт., ауд. 21. Пт, 11:00».
Ни имени, ни фамилии. Никифор Саввич положил билет обратно, точно так, как он лежал, и вернулся в кровать. На Садовую он возил хлеб в кафе на углу, а дом четырнадцать не помнил, хотя проезжал мимо раз сто.
В без двадцати четыре зазвонил будильник. Никифор Саввич выключил его на первом звонке, оделся в темноте и ушёл, не позавтракав. Луиза Марковна сквозь сон сказала ему в спину: «Термос на столе». Термос он забыл.
Последней точкой маршрута, без двадцати десять, был продуктовый «Колосок» на улице Гагарина, стена к стене с почтой. Никифор Саввич разгружал там лотки с молодости и ни разу не заглядывал к жене в рабочее время. У каждого своё окошко.
Продавщица «Колоска», полная женщина в синем халате, встретила его у задней двери и вместо «здрасьте» сказала:
— Никифор Саввич! А что это с вашей-то?
— А что с ней? — спросил он, хотя прекрасно знал что.
— Так вся почта с утра на ушах, — продавщица понизила голос, хотя во дворе никого не было. — Девочки ко мне за булочками бегали, рассказывали. Пенсионеры в очередь по второму кругу встают, чтобы на неё посмотреть. Одна бабушка пенсию получила, отошла, вернулась и спрашивает: «А Луиза Марковна сегодня выходная? Это у вас новенькая?» А начальница их сказала, что Луиза Марковна, видно, влюбилась.
— Кто сказал? — спросил Никифор Саввич.
— Начальница. Смеётся, конечно. Но говорит: так в шестьдесят лет только влюблённые красятся. И ещё ваша-то сегодня отпросилась с одиннадцати. Говорит, по важному делу.
Никифор Саввич донёс лотки до подсобки, расписался в накладной и, вместо того чтобы сесть в кабину, обошёл магазин и встал у угла. Отсюда было видно окно почтового отделения.
Он простоял у угла семнадцать минут. Рыжая голова в окошке номер два горела, как фонарь, перед окошком толпились люди, девушка-почтальон перегнулась через стойку и потрогала чёлку. А потом к окошку подошёл пенсионер в фетровой шляпе.
Пенсионер ходил по вторникам. Сегодня была пятница.
Он что-то сказал. Луиза Марковна засмеялась и поправила чёлку. Пенсионер снял шляпу, приложил её к груди и слегка поклонился.
Никифор Саввич сел в кабину хлебовозки и хлопнул дверью так, что с крыши «Колоска» взлетели голуби.
В двадцать пять минут одиннадцатого Луиза Марковна вышла из почтового отделения. На ней была синяя блузка в мелкий белый горошек, которую она надевала два раза в жизни: на юбилей начальницы и на выпускной Есении в девятом классе. Она дошла до остановки, села в автобус номер девять и уехала в сторону центра. Девятый автобус шёл по Садовой.
Ехать за автобусом на хлебовозке с нарисованными колосьями было глупо, да и лотки надо было вернуть на завод до одиннадцати. Никифор Саввич гнал так, как не гонял с молодости, и на заводском дворе грузчик, тот самый, с тремя жёнами, спросил, не горит ли где.
— Горит, — ответил Никифор Саввич. — Рыжим горит.
Грузчик не понял, но на всякий случай посочувствовал.
Дома он был в половине двенадцатого. Он постоял посреди комнаты, потом открыл шкаф и достал белую рубашку в тонкую голубую клетку. Эту рубашку он надевал на свадьбу сына и на сорокалетие собственной свадьбы. Если уж ехать разбираться, рассудил Никифор Саввич, то в чистом. Как в загс. Или как в суд. Он сам ещё не знал, куда именно едет.
Рубашка была мятая. Он погладил её сам, впервые лет за двадцать, и сжёг утюгом на манжете маленький коричневый треугольник. Манжет он застегнул так, чтобы треугольник смотрел внутрь. Потом побрился ещё раз и полил щёки «Шипром».
Без двадцати двенадцать он вышел из автобуса на Садовой. Дом четырнадцать оказался длинным трёхэтажным зданием из жёлтого кирпича, с широким крыльцом и стеклянными дверями. У дверей курили девчонки в чёрных фартуках. Над входом висела вывеска: «Колледж сферы услуг».
Никифор Саввич остановился на нижней ступеньке. Колледж не вписывался ни в одну из его версий. Мужчина в шляпе на студента не тянул, Сызрань была ни при чём.
Он поднялся по ступенькам, прошёл мимо вахтёрши, которая решала кроссворд и даже не подняла головы, и пошёл по лестнице на второй этаж.
В коридоре пахло так, как пахнет у мастера возле вокзала, только сильнее и слаще: шампунем, лаком, чем-то едким, аптечным. Где-то гудели фены. Аудитория двадцать один была в самом конце коридора, и дверь в неё стояла приоткрытой. Над дверью висел лист бумаги, на котором фломастером было написано: «Тихо! Идёт экзамен».
Никифор Саввич остановился у двери, одёрнул рубашку, спрятал прожжённый манжет и заглянул внутрь.
Это была большая светлая комната с окнами во всю стену. Вдоль одной стены тянулся ряд зеркал, и перед каждым стояло чёрное парикмахерское кресло. Возле кресел работали девушки в чёрных фартуках, с расчёсками в руках. За столом у окна сидели три женщины в белых халатах с папками-планшетами и что-то в них писали.
Ближнее к двери кресло пустовало. На столике возле него стояла пластиковая мисочка с медно-рыжей краской на донышке, рядом лежала кисточка, фен с намотанным шнуром и три расчёски, разложенные по размеру. Из окна на всё это падал мягкий дневной свет, и краска в мисочке блестела точно тем цветом, который Никифор Саввич со вчерашнего вечера видел у себя дома на подушке.
А во втором кресле, у самого окна, сидела Луиза Марковна.
Над ней стояла Есения в чёрном фартуке, с круглой щёткой в одной руке и феном в другой, и укладывала бабушке чёлку. Сама Есения была теперь коротко стриженная и белая, как одуванчик. Луиза Марковна сидела прямо, не шевеля головой, и в зеркале увидела мужа раньше, чем он успел отступить в коридор. Брови у неё поднялись. Голову она не повернула: укладку двигать было нельзя.
От стола у окна поднялась женщина с очками на цепочке и с планшетом под мышкой. По тому, как замолчали фены, было ясно, что главная здесь она.
— Мужчина, вы к кому? — спросила она строго. — Здесь экзамен.
— Я к жене, — сказал Никифор Саввич. — Чеботарёв.
Женщина заглянула в планшет и вдруг посветлела.
— Чеботарёв? Студентка Чеботарёва, это ваша вторая модель? Наконец-то! Вы на сорок минут опоздали. Садитесь в первое кресло, у неё осталось двадцать минут.
Есения обернулась с феном в руке.
— Деда?! — сказала она и тут же, без паузы, повернулась к женщине с очками: — Да! Это моя модель!
— Какая я модель, — начал было Никифор Саввич, но женщина уже держала планшет у него перед носом, чтобы он расписался. И он прочитал.
Сверху было напечатано: «Экзаменационный оценочный лист. Квалификационный экзамен. Студентка: Чеботарёва Есения». Ниже шло: «Задание 1. Окрашивание и женская модельная стрижка на возрастных волосах. Модель № 1: Чеботарёва Луиза Марковна, 61 год. Волосы натуральные, ранее не окрашивались, седина 70 %, длина 55 см. Пробное окрашивание проведено в четверг под контролем мастера». Против каждой строчки стояли баллы. Ещё ниже: «Задание 2. Мужская модельная стрижка. Модель № 2:» — и прочерк. А рядом красной ручкой: «Не явилась. При неявке до 12:15 задание не засчитывается».
Часы над дверью показывали восемь минут первого.
Никифор Саввич перечитал лист два раза. «Модель с возрастными волосами» — вот что жена говорила ему в среду в ванной, под бритву. Вот куда она отпросилась с одиннадцати. Вот кто был «Есенька», которая «сказала, что мне идёт тёплый». А пучок в пакете из-под кефира был не уликой, а пятьюдесятью пятью сантиметрами по экзаменационному листу.
— Модель номер два не явилась, — шёпотом объяснила Есения. — Сосед по общежитию. Обещал, а сам с отцом на рыбалку уехал, телефон выключил. Деда, без второго задания мне тройка. Или пересдача осенью.
— У меня полубокс, — сказал Никифор Саввич. — Сорок лет.
— А у меня сорок лет пучок был, — сказала из своего кресла Луиза Марковна, по-прежнему не поворачивая головы. — Садись, Никифор. Ребёнку экзамен сдавать.
— Ей девятнадцать, — сказал он.
— Тем более, — сказала жена.
Он сел в первое кресло. Женщина с очками на цепочке вписала в лист: «Модель № 2: Чеботарёв Никифор Саввич, 63 года», и спросила, где он стригся прежде. Никифор Саввич сказал: «У вокзала». Она кивнула и дописала: «Волосы жёсткие, вихор на макушке, многолетний полубокс». Есения накинула на него чёрную накидку, застегнула её на шее, взяла ножницы и расчёску.
Никифор Саввич посмотрел в зеркало. В зеркале у окна сидела рыжая жена. Он стал смотреть на неё.
— Деда, голову ровно, — сказала Есения. — Смотри в зеркало.
— Я и смотрю, — ответил он.
Ножницы защёлкали над ухом. Полубокс у вокзала делали машинкой за двенадцать минут, а Есения шла ножницами по одной пряди и бормотала что-то про градуировку. Никифор Саввич сидел смирно, как на медосмотре. Потом не выдержал.
— Луиза, — сказал он через весь зал. — Я в среду не расслышал. В ванной.
— Я знаю, — ответила Луиза Марковна. — Сорок лет знаю, что ты правым ухом не слышишь.
Девчонки у соседних кресел засмеялись.
— А в шляпе этот? — спросил Никифор Саввич. — С письмами. Он же по вторникам ходит.
— Так у него внучка в Мурманске тоже на парикмахера учится, — сказала Луиза Марковна. — Он специально пришёл спросить, где меня делали. Сказал, привезёт её летом к Есеньке на стажировку.
— А «не сбегу» тогда что?
— А то, что у Есеньки в прошлом году модель с кресла сбежала, — сказала жена. — На середине окраски. Испугалась. Вот она и переживала.
Никифор Саввич помолчал.
— Я, может, тоже сбегу, — сказал он.
— Не сбежишь, — сказала Есения и щёлкнула ножницами возле самого его уха. — Деда, усы тоже?
— Усы не трогать.
Усы она тоже подровняла.
Через двадцать минут она сняла накидку и отошла. Из зеркала на Никифора Саввича смотрел незнакомый мужчина: виски короткие, аккуратные, сверху волосы чуть длиннее и зачёсаны назад, вихор куда-то пропал, а усы стали ровные, будто по линейке. Мужчина выглядел лет на десять моложе и немного растерянно. Никифор Саввич потрогал затылок. Затылок был мягкий.
Комиссия обошла кресло, посмотрела виски и затылок, потом все три женщины сели за стол и долго считали. Есения стояла у окна и мяла фартук.
— Пять, — объявила наконец женщина с очками. — Оба задания.
Есения взвизгнула, как в детстве, когда ей подарили велосипед, и повисла на шее сначала у бабушки, потом у деда. Луиза Марковна наконец повернула голову. Посмотрела на мужа. Долго посмотрела, с удовольствием, как смотрят на новую кофту.
— Ну? — спросил он. — Как тебе?
— Медный, — сказала она. — Тебе бы тоже пошёл.
— Не надо, — сказал Никифор Саввич. — Хватит в доме одной рыжей.
Из колледжа они вышли вдвоём. Никифор Саввич взял жену под руку, чего не делал со дня сорокалетия свадьбы, и повёл её в кафе на углу, куда возил хлеб. Буфетчица, которая знала его тридцать лет, подала им эклеры и не сразу поняла, кто перед ней.
Вечером на лавке у подъезда сидели те же соседки и тот же старик с шахматами. Соседка в вязаной шапке увидела их и ахнула во второй раз за два дня. Старик с шахматной доской снял кепку и надел обратно. Потом подумал, снял её ещё раз и так и оставил на коленях.
В воскресенье Есения приехала есть борщ и привезла ксерокопию оценочного листа. Луиза Марковна прицепила её на холодильник магнитом в виде батона, который Никифору Саввичу когда-то подарили на хлебозаводе. Внизу листа, в графе «Замечания комиссии», женщина с очками на цепочке написала от руки: «Модель № 2 во время работы смотрел не в зеркало, а на модель № 1. На качество стрижки не повлияло».
В первый понедельник следующего месяца мастер у вокзала прождал своего постоянного клиента до обеда. Никифор Саввич в это время сидел на кухне, а Есения стояла у него за спиной с ножницами и говорила: «Деда, голову ровно».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
