Диван назывался в каталоге «Мягкий графит». Виолетта Кротова про себя звала его Мышкой, потому что обивка была серая, бархатистая и под ладонью ложилась в одну сторону, как шёрстка. Прямой, на два десять, книжка. Тридцать восемь тысяч четыреста рублей.
Копила она на него ровно полгода. Виолетта работала мастером маникюра в маленьком салоне у остановки, и с каждой клиентки откладывала по двести рублей в жестяную коробку из-под печенья. Коробка стояла на холодильнике, на крышке маркером было написано «НЕ ТРОГАТЬ», хотя трогать в квартире было некому. Сто девяносто две клиентки. Она считала их по головам, как овец перед сном, и к каждой следующей приглядывалась с особой нежностью: ещё двести рублей к Мышке.
Старый диван ей достался вместе с квартирой на пятом этаже. Коричневый, в цветочек, с пружиной, которая выходила наружу ровно под левой лопаткой. Пружину Виолетта шесть лет придавливала сложенным полотенцем, а гостям говорила: «Садитесь справа». Гостей было немного. Ей тридцать шесть, она жила одна, и по вечерам, после восьми часов чужих ногтей, ей хотелось лечь, вытянуть ноги и чтобы ничего не впивалось в спину.
Доставку назначили на субботу, с двенадцати до четырёх. Машина пришла в половине третьего. Двое грузчиков в одинаковых синих куртках поставили коробину на асфальт у подъезда, рядом с лавкой, и тот, что постарше, протянул ей планшет.
— Распишитесь, что получили, — сказал он.
— А наверх? — спросила Виолетта. — У меня пятый.
— По договору только до подъезда, — ответил грузчик и ткнул пальцем в строчку на экране. — Подъём на этаж отдельной услугой. Оформляйте в приложении, ближайшее окно через девять дней.
— Через девять дней? А сейчас он где будет стоять?
— Это уже не к нам, — сказал второй грузчик, помоложе, и посмотрел на небо. Небо было серое, октябрьское, с тучей над котельной. — Плёнку лучше не снимайте, если дождь пойдёт.
Машина уехала. Виолетта осталась у подъезда вдвоём с диваном.
Дом у них был обычный, пятиэтажка шестьдесят третьего года. Четыре подъезда, без лифта, лестница узкая, как в подводной лодке, а между этажами тесный разворот с окном. Холодильники сюда поднимали боком и с молитвой. Пианино на третий, говорят, однажды занесли, но было это при Брежневе, и рассказывали об этом как о подвиге.
Виолетта знала в подъезде почти всех. Не по именам, а по ногтям и по звукам. Соседка с третьего, учительница музыки на пенсии, приходила к ней раз в месяц «сделать просто аккуратно, без глупостей». Студент со второго по ночам что-то паял, и в подъезде пахло канифолью. Водитель маршрутки с третьего, напротив учительницы, громко ругал по телефону какого-то диспетчера. На первом жил пенсионер, у которого всегда была при себе рулетка, и ни один ремонт в доме без его замеров не начинался.
И был ещё Гавриил Яковлевич Рябов с четвёртого. Его квартира приходилась ровно под её квартирой. Ему было лет семьдесят. Высокий, сутулый, в чёрной куртке и вязаной шапке в любую погоду. Он выходил в шесть утра с холщовой сумкой и возвращался в семь с хлебом и газетой, кажется, одной и той же. На «здравствуйте» он не отвечал. Иногда кивал. Чаще смотрел сквозь, будто здоровались не с ним, а со стеной за его спиной. Дети с площадки звали его Бука и обходили по газону. Учительница музыки уверяла, что за двенадцать лет слышала от него одно слово: «Нет». Это когда она собирала на новую входную дверь, а он, как потом выяснилось, уже отдал свою часть управдому.
Виолетта однажды стояла за ним в очереди к хлебному ларьку и разглядывала его руки. Профессиональная привычка: по рукам она про людей знала больше, чем по лицу. Руки у Рябова были огромные, в старых белых полосках поперёк ладоней, с толстыми ровными мозолями у основания пальцев. Такие бывают от верёвки, если держать её много лет. Она тогда подумала, что он был моряком, а потом забыла.
Сейчас она стояла у коробины и писала в общий чат дома: «Соседи, кто может помочь поднять диван на пятый? Грузчики уехали. С меня чай и маникюр жёнам бесплатно».
Через десять минут вышли студент со второго и водитель маршрутки.
— Ну что, хозяйка, — сказал водитель, хлопнув ладонью по плёнке. — Сколько он весит?
— Семьдесят четыре, — ответила Виолетта. — В накладной написано.
— Втроём донесём, — заявил студент. — Я в спортзал хожу.
Коробку разрезали, картон сложили у мусорки, а Мышку оставили в плёнке, чтобы не испачкать. Без коробки диван оказался ещё длиннее. Он лежал на асфальте серый, мягкий и невозможно большой, и Виолетта вдруг подумала, что в магазине он выглядел скромнее.
Через дверь подъезда прошли легко. Пролёт до второго этажа тоже. На втором водитель сказал: «Ноги вперёд, ноги!» и развернул диван так, что студент вжался в стену. На третьем учительница музыки открыла дверь, посмотрела и сказала: «Ой». На повороте между третьим и четвёртым диван упёрся спинкой в потолок, подлокотником в перила, а углом в подоконник. Водитель толкнул снизу. Студент потянул сверху. Мышка тихо скрипнула и встала.
Встала намертво.
Сначала они ещё верили. Водитель предложил «чуть-чуть назад и резко вперёд». Сделали чуть-чуть назад и резко вперёд. Диван продвинулся на три сантиметра и упёрся ещё крепче. Студент предложил наклонить. Наклонили, и спинка заехала под лестничный марш четвёртого этажа так, будто её туда приклеили. Теперь Мышка висела наискось над площадкой: одна пара ножек на ступеньке, другая в воздухе, сиденье почти ровное, как скамейка в парке.
— Всё, — сказал водитель и вытер лоб рукавом. — Ни туда ни сюда.
— Как это ни туда ни сюда? — спросила Виолетта. — Он же сюда как-то вошёл.
— Вошёл, — согласился водитель. — Выходить не хочет.
Через полчаса выяснилось, что выходить не может никто. Диван перекрыл лестницу целиком. Снизу, с площадки третьего этажа, на него смотрели учительница музыки и курьер с двумя коробками пиццы для четвёртого. Сверху, с марша, свесилась женщина с пятого, которая собиралась на дачу с рюкзаком и рассадой в ящике. Рассада была октябрьская, какой-то упрямый лук, и женщина держала ящик на весу, как торт.
— А мне как? — спросила она.
— Перелезайте, — предложил студент.
— Через диван? С луком?
Лук передали через диван по цепочке. Потом рюкзак. Потом саму женщину, которая перелезала с таким лицом, будто штурмовала Эверест, и на середине пути сказала: «А мягкий». Курьер отдал пиццу через спинку и ушёл, не дождавшись чаевых. Пиццу на четвёртом приняли двое подростков из сорок четвёртой и тут же съели половину на ступеньках, потому что домой с таким зрелищем уходить было обидно.
Подъезд собирался по одному. Соседи выходили на шум и оставались. Пенсионер с первого пришёл с рулеткой, долго мерил разворот, проём, высоту до потолка и сам диван, записал всё на сигаретной пачке и объявил:
— Не пройдёт.
— Мы уже поняли, — сказал водитель.
— Нет, вы поняли, что он застрял, — возразил пенсионер. — А я вам говорю, что он и не мог пройти. Тут разворот метр девяносто. А он два десять. Его в магазине кто мерил?
Виолетта не мерила. Она мерила только стену в комнате, куда он встанет, и прыгала от радости, что влез.
Учительница музыки сходила домой и вернулась с термосом и стопкой разномастных чашек. Чай был с чабрецом. Его разливали прямо на сиденье дивана, на плёнке, и садились тут же: сиденье было ровное, широкое, а стоять на ступеньках уже устали. Через час на Мышке сидели пятеро. Ещё трое стояли вокруг, кто-то принёс сушки, подростки из сорок четвёртой спустили остатки пиццы. Женщина с луком на дачу так и не уехала. Она сказала, что такое пропускать нельзя, и устроилась на подлокотнике.
— Удобный, — сказала она, похлопав по обивке через плёнку. — Я бы тоже такой взяла.
— Тридцать восемь четыреста, — сказала Виолетта.
— Ну-у, — протянула женщина и встала с подлокотника, будто он вдруг подорожал.
Советы шли волнами. Водитель предлагал снять перила.
— Перила тебе кто потом приварит? — спросил пенсионер.
Студент предлагал через окно на площадке. Окно было маленькое, с облупленной рамой, и пенсионер, не поднимаясь с дивана, измерил его рулеткой и сказал: «Шестьдесят на девяносто. Только если по частям».
— По частям! — обрадовался водитель. — А что, разберём. Ножки открутим, спинку снимем.
— Спинка у книжки не снимается, — тихо сказала Виолетта. — Я спрашивала.
— Тогда пилить, — решил водитель. — Аккуратно, по шву. Потом наверху соберём, шурупами стянем, никто и не заметит.
Он сходил к себе и принёс ножовку. Новую, с синей ручкой. Положил её на ступеньку рядом с диваном, и все посмотрели на ножовку, потом на Мышку, потом на Виолетту.
Виолетта не плакала. Она сидела на ступеньке выше всех, обхватив колени, и смотрела на серую обивку под плёнкой. Полгода. Сто девяносто две клиентки. Двести рублей с каждой. Коробка из-под печенья с надписью «НЕ ТРОГАТЬ». Она представила, как ножовка входит в мягкое, и внутри у неё что-то сжалось, как у ребёнка, у которого собираются отрезать косу.
И тут из-за двери над диваном раздалось ворчание.
Квартира Рябова выходила прямо на этот марш. Дверь у него была старая, обитая коричневым дерматином, с тремя замками, и всё это время за ней было тихо. Теперь там кто-то ходил по прихожей и бубнил. Слов поначалу было не разобрать. Потом голос стал громче.
— Кто ж так носит, — сказал голос за дверью. — Ногами вперёд мебель не носят. Мебель носят головой.
— Это кто? — шёпотом спросил студент.
— Бука, — так же шёпотом ответил подросток из сорок четвёртой.
— Кантовать надо было на втором, — продолжал голос. — На втором, говорю, кантовать. А теперь заклинило в трёх точках. Тянут, как бурлаки.
Водитель поднял голову и громко сказал в сторону двери:
— Умный такой? Выйди да покажи!
За дверью замолчали. Все решили, что Рябов ушёл вглубь квартиры, как уходил всегда. Водитель взял ножовку, примерился к шву между сиденьем и спинкой и посмотрел на Виолетту.
— Ну? — спросил он. — Режем?
Виолетта открыла рот, чтобы сказать «режьте». Она уже почти решила, что лучше распиленная Мышка на пятом, чем целая Мышка поперёк подъезда до весны.
Наверху щёлкнул первый замок. Потом второй. Потом третий, тугой, с проворотом.
Дверь в коричневом дерматине открылась, и на площадку четвёртого этажа вышел Гавриил Яковлевич Рябов. Не в куртке и не в шапке, а в старом шерстяном свитере с заплатами на локтях, в рабочих брюках и в тапочках. На левом плече у него висела бухта толстой верёвки, светлой, туго смотанной, кольцо к кольцу. В правой руке он держал брезентовую сумку, и в сумке что-то тяжело брякнуло, когда он поставил её на пол.
Подъезд замолчал так, как замолкает класс, когда входит директор.
Рябов спустился на две ступеньки, снял с плеча бухту и положил её на ступеньку рядом с диваном, ровно, как кладут хлеб на стол. Посмотрел на ножовку в руке у водителя. Потом на Виолетту.
— Пилу убери, — сказал он водителю. — Он по лестнице не пойдёт. Он пойдёт по воздуху.
Водитель опустил ножовку. Не потому что согласился, а от неожиданности: за двенадцать лет Рябов не сказал ему ни слова, а тут сразу три предложения.
— Это как по воздуху? — спросил пенсионер с первого, поднимаясь с дивана. — Вертолётом?
— Блоком, — ответил Рябов. — С балкона. У неё же пятый, она надо мной живёт, балкон во двор. Значит, сначала вниз его, во двор. Потом наверх. Только сначала вниз.
— Да он вниз тоже не идёт, — сказал студент. — Мы пробовали.
— Вы его не пробовали, вы его тянули, — сказал Рябов. — Это разные вещи.
Он обошёл диван сверху, присел на корточки, заглянул под спинку, постучал костяшками по раме под плёнкой, как стучат по арбузу. Потом встал, поглядел на потолок, на перила, на подоконник, и все, кто был на лестнице, невольно поглядели туда же, хотя ничего нового там не увидели.
— Значит, так, — сказал Рябов. — Три точки. Спинка в марш, подлокотник в перила, угол в подоконник. Чтобы его отпустило, надо отпускать по одной. Ты, — он показал на водителя, — встаёшь снизу и держишь, но не толкаешь. Держишь, понял? Как ребёнка на руках. Ты, — он показал на студента, — сверху берёшься за ножки и, когда я скажу, поднимаешь свой край на ладонь. Только на ладонь. А ты, хозяйка, — он посмотрел на Виолетту, — отойди-ка наверх и не смотри.
— Почему не смотреть? — спросила Виолетта.
— Потому что ты сейчас охать будешь, — объяснил Рябов. — А они на тебя оглядываться. Охать потом. Наверху.
Она поднялась на площадку пятого и, разумеется, смотрела. Сквозь перила, вытянув шею, как все остальные.
Рябов взялся за диван посередине, там, где спинка уходила под марш. Ладонь легла на раму плашмя, без усилия.
— Вира помалу, — сказал он студенту.
— Чего? — переспросил студент.
— Поднимай, говорю. На ладонь.
Студент поднял. Рябов надавил на раму вниз и чуть от себя. Мышка вздохнула, спинка вышла из-под марша на два сантиметра, и никто этого не заметил, кроме Рябова.
— Стоп, — сказал он. — Теперь ты, снизу. Подлокотник от перил. Не толкай, крути. Вот так, к себе и вниз. Майна.
— Это значит опускать? — спросил водитель.
— Это значит опускать, — подтвердил Рябов. — Помалу.
Через пять минут подъезд выучил три слова. Через десять диван отпустил перила. Через пятнадцать вышел из-под потолка и лёг на ребро, боком, так, как его никто бы не догадался положить, и легко, почти сам, съехал на площадку третьего этажа. Учительница музыки прижала к груди термос и сказала: «Господи». Подростки из сорок четвёртой засвистели. Женщина с луком захлопала, держа ящик под мышкой.
— Рано хлопаете, — сказал Рябов, не оборачиваясь. — Теперь самое интересное.
Вниз Мышка шла на удивление тихо. Рябов шёл впереди, спиной, и командовал коротко: «Кант. Держи. Майна. Стоп». На каждом повороте он останавливался, клал ладонь на раму и что-то про себя прикидывал. Водитель и студент послушно делали, что сказано, и через десять минут диван снова лежал во дворе на асфальте, рядом с лавкой, на том же месте, где его оставили грузчики. Целый. Даже плёнка почти не порвалась.
Во дворе к этому времени стояла половина дома. Кто-то вышел из соседних подъездов, кто-то смотрел с балконов. Пенсионер с первого громко пересказывал новоприбывшим, как диван «отпустило в трёх точках», и показывал руками, будто сам и отпускал.
Рябов поднял голову и долго смотрел на балкон Виолетты. Балкон был открытый, без остекления, с железными перилами, покрашенными в зелёный ещё прошлым управдомом. Над ним кончался дом: козырёк крыши, водосток, небо.
— Дверь балконная у тебя какая? — спросил он.
— Обычная, — ответила Виолетта. — Деревянная. Узкая.
— Узкая, — повторил он. — Восемьдесят?
— Не знаю.
— Семьдесят два, — крикнул с лавки пенсионер, который, оказывается, мерил и её, когда Виолетта три года назад меняла стекло.
— Хватит, — сказал Рябов. — Книжку разложим в кровать, она станет плоская. Плашмя на ребро в дверь пройдёт. Ножки открутим. Плёнку оставим, плёнка хорошая.
Он поднял брезентовую сумку и вытряхнул из неё на лавку то, что там брякало. Два стальных блока, потемневших, с крюками, один побольше, другой поменьше. Связку широких серых строп. Скобы. Моток тонкого шнура. Всё старое, но чистое, смазанное, без единого пятнышка ржавчины.
— Откуда у вас это? — спросил студент.
Рябов посмотрел на блоки так, как смотрят на старые фотографии.
— С порта, — сказал он. — Сорок один год в речном порту такелажником. Списали, когда кран новый поставили. А я забрал. Жалко было.
Из подвального сарая Рябов с водителем вынесли стальную трубу, толстую, метра три, тоже, судя по всему, портовую. Её затащили на пятый по уже свободной лестнице. Рябов поставил трубу на балконе Виолетты наискось: нижний конец упёр в угол у плиты, верхний вывел над перилами наружу, во двор. Привязал к стойкам перил в трёх местах, туго, узлами, которых никто в доме не знал, а верхушку растянул шнуром через открытую дверь к батарее в комнате. Получилась стрела, как у маленького крана. На её конец он повесил большой блок.
— А батарея выдержит? — спросила Виолетта.
— Батарея только чтобы стрела не гуляла, — ответил Рябов. — Вес на перилах и на плите. Плиту в шестьдесят третьем лили на совесть.
Пока он возился наверху, внизу раскладывали Мышку. Студент открутил ножки и сложил их в карман куртки. Книжку разложили, и она стала плоской, широкой кроватью. Рябов спустился, сам завёл под неё стропы, крест-накрест, поставил диван на длинное ребро, подвесил на стропы малый блок и пропустил через оба блока верёвку из бухты. Конец верёвки он отдал во двор.
— В две нитки, — объяснил он. — Вдвое легче выходит. Вчетвером поднимете. Хоть она одна вытянет.
Он кивнул на учительницу музыки. Учительница музыки покраснела и сказала, что попробует.
Тянуть встали водитель, пенсионер с первого и двое подростков из сорок четвёртой. Учительнице дали оттяжку, тонкий шнур, привязанный к нижнему углу дивана.
— Твоё дело, чтобы он об окна не бился, — сказал ей Рябов. — Пошёл к стене, тянешь к себе. Только плавно. Как смычком.
— Я на фортепиано, — сказала учительница.
— Тем более, — ответил Рябов.
Остальных он отогнал к лавке, за черту, которую сам прочертил ботинком в пыли, и велел детям стоять за взрослыми. Потом поднялся наверх. Виолетту взял с собой, на балкон.
— Встань справа, — сказал он. — Когда подойдёт, берёшься за стропу, а не за обивку, и тянешь к себе. Без команды не тянешь.
Двор притих. Рябов перегнулся через перила, посмотрел вниз, на четыре пары рук на верёвке, и сказал не громко, но так, что услышали все, до последнего подъезда:
— Вира помалу!
Мышка оторвалась от асфальта.
Она поднималась медленно, на ребре, серая, плоская, в блестящей плёнке, и чуть покачивалась, как лодка на воде. Мимо окна первого этажа. Мимо второго, где студент оставил на подоконнике паяльник. На третьем её потянуло к стеклу, и учительница внизу, закусив губу, повела шнур к себе. Плавно, как смычком. Мышка отошла от окна на полметра.
— Молодец, оттяжка, — сказал сверху Рябов. — Стоп. Держим.
Диван повис на уровне четвёртого этажа, прямо напротив окна самого Рябова. Кто-то из подростков крикнул: «Гавриил Яковлевич, он к вам в гости!»
— Ко мне не надо, — ответил Рябов, не отрывая глаз от строп. — У меня не прибрано. Вира помалу.
Двор засмеялся. Впервые за двенадцать лет над чем-то, что сказал Бука.
Нижний край дивана прошёл над перилами пятого. Рябов поднял руку:
— Стоп. Теперь тихо. Майна по сантиметру, я скажу когда.
Виолетта взялась за стропу справа, Рябов слева. Вдвоём они завели Мышку внутрь, над бетонным полом балкона, и Рябов опустил ладонь вниз, медленно, как будто гладил воздух. Внизу четверо отпускали верёвку по сантиметру. Диван встал на балкон ребром, тихо, без стука. Влез точно: по длине оставалось сантиметров сорок, по глубине тоже хватило.
Дальше было просто. Сняли стропы, Рябов развернул диван торцом к двери, и Мышка ушла в комнату плашмя на ребре, как письмо в конверт. Студент прикрутил ножки, книжку сложили, плёнку сорвали. Серая обивка легла под ладонью в одну сторону, как шёрстка.
Во дворе захлопали. Хлопали долго, со всех балконов. Женщина с луком кричала «Браво!», будто из партера.
Потом наверх поднялись все, кто держал верёвку, и кто не держал тоже. В однокомнатной квартире на пятом стало тесно, как в том развороте лестницы. Учительница музыки поставила на подоконник термос, подростки досушили сушки. Старый коричневый диван в цветочек пенсионер с первого предложил отправить «тем же рейсом, только майной», и Рябов кивнул: можно, стрела стоит.
— Садитесь, — сказала Виолетта Рябову и показала на Мышку. — Вы первый.
— Я в рабочем, — сказал Рябов.
— Садитесь, Гавриил Яковлевич.
Он сел. Осторожно, на край, потом на всё сиденье, положил огромные ладони на колени и один раз качнулся, проверяя. Вокруг стояли соседи и ждали, как ждут приговора.
— Хороший, — сказал Рябов. — Держит.
В тот вечер подъезд узнал о нём больше, чем за двенадцать лет. Что сорок один год он грузил на речном причале катера, моторы, якоря и однажды рояль с теплохода, который никто, кроме него, не брался снимать. Что в порту лишних слов не говорят: скажешь «давай» не вовремя, а у тебя над головой три тонны. Что потому он и не здоровается. Не из гордости. Просто не знал, о чём говорить дальше.
— А теперь знаете? — спросила Виолетта.
Рябов подумал.
— Теперь про диван можно, — сказал он.
Виолетта посмотрела на его руки, на белые полоски поперёк ладоней, и предложила сделать ему хотя бы крем и аккуратные ногти, бесплатно, за Мышку. Рябов спрятал руки под мышки и сказал, что от крема верёвка скользит. Потом подумал ещё и сказал, что в субботу, пожалуй, зайдёт. Но только чтобы без лака.
Наутро в шесть он вышел с холщовой сумкой, и подростки из сорок четвёртой, которые почему-то не спали, крикнули ему с балкона:
— Вира, Гавриил Яковлевич!
— Помалу, — ответил Рябов и, кажется, улыбнулся. Хотя под шапкой было не разглядеть.
А через неделю в общем чате дома появился новый участник. Первым его сообщением было одно слово. Учительница музыки спросила, кто поможет поднять ей новый холодильник на третий, и он ответил: «Вира».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
