Робота привезли в субботу, в коробке размером с хорошую кастрюлю. Капитолина Сергеевна Кукушкина расписалась у курьера, поставила коробку посреди прихожей и сказала вслух, ни к кому особенно не обращаясь:
— Всё. Отнагибалась.
Ей пятьдесят девять. Тридцать один год она сидит диспетчером в автопарке, держит в голове сорок маршрутов, сорок водителей и все их отговорки. Голос у неё такой, что по рации его слышно без рации. Спина у неё обыкновенная, в порядке, но под диваном, под шкафом и под кроватью пыль копилась быстрее, чем Капитолина успевала про неё вспомнить. А лезть туда со шваброй, стоя буквой «зю», ей надоело ещё при прошлом кухонном гарнитуре, то есть лет пятнадцать назад.
Демьян Фролович Кукушкин вышел из комнаты в майке и трениках, с газетой под мышкой, и посмотрел на коробку так, как смотрел когда-то на партию шестерёнок с чужого завода.
— Это что? — спросил он.
— Помощник, — ответила Капитолина. — Сам ездит, сам пылесосит, сам на место встаёт.
— Сам, — повторил Демьян Фролович. — Сам — это когда никто не отвечает.
Шестьдесят три года, из них тридцать восемь в ОТК машиностроительного завода, последние двенадцать мастером. Отдел технического контроля, если кто не застал: люди, которые ничему не верят на слово. Демьян Фролович не верил ни штангенциркулю, пока не проверит его по эталону, ни новому начальнику цеха, ни прогнозу погоды, ни ценнику в магазине. Ценник он сверял с кассовым чеком прямо у кассы и однажды выиграл у сетевого гипермаркета сорок семь рублей. Об этих сорока семи рублях знал весь подъезд.
Робот оказался круглый, тёмно-серый, гладкий, как речная галька. Снизу щётки, сверху одна кнопка. Сын по видеосвязи из своего города полчаса объяснял матери, как поставить на телефон приложение, как назвать квартиру и как нажать «старт». Демьян Фролович всё это время стоял у неё за плечом и комментировал.
— Пароль от вай-фая зачем ему? — спросил он.
— Чтобы с телефоном разговаривать, пап, — терпеливо ответил сын с экрана.
— А о чём ему с телефоном разговаривать?
— Ну, где он был, что убрал. Он карту квартиры рисует.
Демьян Фролович выпрямился.
— Карту, — сказал он. — Нашей квартиры. И кому он её отправляет?
— Маме в телефон.
— Это он тебе так сказал.
Первый круг робот сделал под вечер. Он выкатился с базы, деловито покрутился на месте, пискнул и поехал вдоль плинтуса, как такса вдоль забора. Под диваном он пробыл минут пять, и Капитолина Сергеевна, присев на подлокотник, слушала оттуда шуршание и щёлканье с выражением, с каким слушают внука, играющего на пианино без ошибок.
Потом робот выехал, развернулся и упёрся Демьяну Фроловичу в пятку.
— Ты гляди, — сказал Демьян Фролович и поджал ногу. — Изучает.
— Ноги твои он изучает, — сказала Капитолина. — Подними, он под тобой протрёт.
— Не подниму. У меня тут не таможня.
Робот подумал, пискнул и объехал его по дуге. Дальше он съездил на кухню, побился о ножки табуреток, почистил угол за холодильником, куда не заглядывали со времён прошлого ремонта, и сам вернулся на базу, в прихожую. Капитолина выдвинула контейнер, увидела там серый войлок пыли толщиной в палец и сказала только:
— Мать честная.
Демьян Фролович на контейнер не взглянул.
— Ночью я его выключу, — объявил он.
— Зачем?
— Затем. Шпион.
Сразу надо сказать, откуда в доме взялось столько нервов. Через шесть недель родному заводу исполнялось семьдесят пять лет. В Доме культуры собирали ветеранов, и Демьяну Фроловичу на заводском бланке, с печатью, пришло приглашение: выйти на сцену и получить почётный знак «За безупречный контроль качества». Знак был один на весь бывший отдел. Остальные получали грамоты.
Капитолина положила приглашение под магнит на холодильник, потом пошла в спальню и сняла с антресолей выходной костюм. Тёмно-синий, шерстяной, в тонкую полоску. Двенадцать лет назад в нём Демьян Фролович отгулял свадьбу сына и с тех пор надевал его дважды: на проводы на пенсию начальника цеха и на отчётное собрание гаражного кооператива.
Пиджак налез на плечи и встал колом. Пуговица до петли не дошла. Не дошла с запасом, сантиметра на четыре. Брюки Демьян Фролович застегнул, втянув живот так, что у него покраснели уши, и тут же расстегнул обратно.
— Сел, — сказал он про костюм. — Шерсть, она садится. Моль поела.
— Моль ест дырки, а не сантиметры, — ответила Капитолина Сергеевна. — Ладно. Шесть недель. Влезешь.
Так в доме началась костюмная диета. Ничего научного и ничего страшного, никаких врачей и таблеток. Простой диспетчерский график. После семи вечера кухня закрыта, как автобусный парк после последнего рейса. Хлеб два куска в день, белый не покупаем. Сахар в чай нельзя, зато можно лимон. Картошку только варёную. Сладкое никакое. Вечером, если совсем невмоготу, стакан кефира. И каждое утро весы, с записью в тетрадку на холодильнике, рядом с приглашением.
Демьян Фролович выслушал и не спорил. Это Капитолину Сергеевну насторожило сразу, но она решила, что юбилей завода для мужа дело чести.
— Влезу, — сказал он. — Для такого дела влезу.
Весы он, правда, сначала проверил. Принёс из кладовки пакет сахара, нераспечатанный, в килограмм, поставил на весы. Весы показали девятьсот девяносто граммов. Демьян Фролович поднял палец.
— Минус десять, — сказал он. — Погрешность. Учитываю.
И записал в тетрадку первой строкой: «Весы. Погрешность −10 г. Принято с замечанием».
Первые дни робот убирал днём, пока Капитолина была на смене. Возвращаясь, она открывала в телефоне карту и разглядывала её, как сводку по маршрутам: вот кухня, вот коридор, вот большая комната, все аккуратно закрашены голубым. Только в одном месте, у окна в большой комнате, голубое обрывалось странным белым островом. Там стояло кресло Демьяна Фроловича.
Кресло это заслуживает отдельных слов. Коричневое, продавленное, с деревянными подлокотниками, отполированными локтями до блеска. Демьян Фролович купил его с первой премии ОТК в восемьдесят девятом году и пережил в нём три телевизора, четырёх председателей гаражного кооператива и всех соседских котов. Под креслом всегда стояли его тапки. Клетчатые, коричнево-зелёные, со стоптанными задниками. В кресло, кроме хозяина, никто не садился. Даже сын, когда приезжал, садился на диван.
— Почему он под твоим креслом не убирает? — спросила как-то Капитолина.
— Потому что я ему не разрешаю, — ответил Демьян Фролович. — У меня там рабочее место.
— У тебя там пыль.
— У меня там порядок. Мой.
На следующий день Капитолина вернулась с работы и застыла в дверях большой комнаты. Вокруг кресла на полу шла стена. Демьян Фролович выложил её из тапок: из своих клетчатых, из старых Капитолининых с помпонами, из гостевых, которые хранились в пакете на антресолях с прошлой Пасхи, и даже из резиновых дачных калош. Тапки стояли носами наружу, плотно, одна к другой, как зубья у шестерёнки. В одном месте, где тапок не хватило, дыру закрывал свёрнутый в рулон половик.
— Это что? — спросила Капитолина Сергеевна тем самым голосом, которым по рации спрашивают водителя, почему он стоит на конечной сорок минут.
— Заграждение, — ответил Демьян Фролович из кресла, не отрываясь от газеты. — Временное.
— От кого?
— Ты знаешь от кого.
Робот, как по заказу, выехал из-за угла, доехал до стены из тапок, упёрся в калошу, пискнул, сдал назад и попробовал с другой стороны. С другой стороны был помпон. Он попробовал снова.
— Ишь, — с удовольствием сказал Демьян Фролович. — Ищет слабое место.
— Он убрать хочет!
— Все так говорят.
Капитолина Сергеевна махнула рукой и пошла на кухню варить на ужин гречку без масла. Спорить с мужем, который держит оборону, бесполезно. Это она знала ещё по тому разу, когда он полгода не пускал в квартиру мастера по счётчикам без удостоверения с фотографией.
Война пошла по всем правилам. Утром Демьян Фролович разбирал стену, потому что тапки нужны были на ноги, а вечером, как только робот выезжал на смену, выкладывал её заново. Робот, в свою очередь, оказался существом упрямым и неглупым. За неделю он научился вытаскивать тапок щёткой, как вытаскивают занозу. Утром Капитолина находила один клетчатый тапок в прихожей, второй на кухне под батареей.
— Ворует, — мрачно сказал Демьян Фролович, найдя свой тапок у мусорного ведра.
— Убирает, — сказала Капитолина. — Он думает, это мусор.
— Он думает, — повторил Демьян Фролович. — Вот именно. Думает. А потом всё записывает. Я читал. Они всё записывают, Капа. Где ходишь, где сидишь, сколько стоишь у холодильника.
— Ты у холодильника после семи не стоишь, у нас договор.
Демьян Фролович посмотрел на неё долгим взглядом поверх газеты и ничего не ответил.
Однажды вечером робот зацепил шнур от торшера, и торшер, старый, с бахромой на абажуре, качнулся. Демьян Фролович поймал его одной рукой, второй придерживая газету, и сказал с горечью человека, которого предали:
— Диверсия.
В другой раз робот застрял под диваном, и оттуда приятный женский голос попросил: «Пожалуйста, переместите меня на ровную поверхность». Демьян Фролович встал, подошёл к дивану, наклонился к щели и ответил вежливо, но твёрдо:
— Перемещайся сам. Ты же самостоятельный.
Капитолина Сергеевна смеялась так, что уронила половник. Половник, кстати, робот потом тоже попробовал увезти.
Через неделю она перевела робота на ночную смену. Днём он путался под ногами, а ночью, решила она, пусть ездит в тишине. Время поставила на половину второго, когда оба спят глубоко. Демьян Фролович узнал об этом за ужином, поставил стакан кефира на стол и сказал:
— Ночью. Ага. Ночью, значит, когда никто не видит.
— Демьян, он пылесос.
— Это пока.
Между тем костюмная диета шла своим ходом, и шла странно. Капитолина Сергеевна держала её, как держат график на линии: без поблажек. Ужин в шесть сорок, в семь дверь на кухню закрывается. Демьян Фролович ни разу не попросился. Ни разу не открыл ночью холодильник. Она нарочно проверяла: клала на полку сыр так, чтобы край торчал на сантиметр за край тарелки. Утром сыр торчал ровно на тот же сантиметр. Ни крошки сахара мимо сахарницы. Ни одного куска хлеба сверх нормы.
А весы стояли. Девяносто три шестьсот в первый понедельник. Девяносто три четыреста через неделю. Девяносто три семьсот ещё через неделю. Демьян Фролович каждое утро вставал на весы, смотрел на цифры, сходил, снова вставал, тяжело вздыхал и записывал в тетрадку.
— Вода, — объяснял он. — Организм держит воду. Возраст.
— Ты три недели на гречке, — сказала Капитолина.
— Вот гречка и держит.
Пиджак по-прежнему не сходился. Капитолина Сергеевна мерила его на муже каждое воскресенье, как диспетчер проверяет путевой лист, и каждое воскресенье пуговица не доставала до петли на те же четыре сантиметра. Однажды она измерила просвет портновским сантиметром. Четыре с половиной.
— Ты хуже стал, — сказала она.
— Это сантиметр врёт, — сказал Демьян Фролович. — Матерчатый. Растягивается.
Он принёс из кладовки металлическую рулетку, измерил сам. Вышло четыре с половиной. Демьян Фролович долго смотрел на рулетку.
— Ладно, — признал он. — Рулетка годная.
До юбилея завода оставалось три недели.
В ночь на среду Капитолина Сергеевна проснулась без четверти два от тонкого жалобного писка. Демьян Фролович спал на спине и выводил носом что-то похожее на гудок маневрового тепловоза. Она накинула халат и вышла в коридор.
В большой комнате горел торшер. Демьян Фролович, оказывается, перестал его выключать на ночь. «Чтобы видеть противника», — объяснил он, когда она спросила в первый раз. Свет от абажура падал на ковёр жёлтым кругом, и в этом круге, у самой ножки кресла, стоял робот. Он упёрся гладким круглым боком в стену из клетчатых тапок и мелко дрожал, как собака у закрытой двери. Пискнет, подастся вперёд, сдаст назад и снова упрётся.
— Ну что ты, — шёпотом сказала ему Капитолина. — Что ты там забыл?
Робот не ответил. Помигал зелёным огоньком, развернулся и уехал на базу с видом человека, которого не пустили в кабинет, но который придёт завтра.
Утром она открыла приложение. Она его уже освоила: там была не только карта, но и журнал, где робот отчитывался за каждую смену, как водитель за рейс. «Уборка завершена. Площадь 41 м². Застревание: 1». Она пролистала вниз. Застревание: 1. Застревание: 1. Застревание: 2. Каждую ночь, с того дня, как она перевела его на ночную смену. Ни одной чистой смены.
Тогда она нажала на карту. На карте, в большой комнате, у окна, где раньше белел островок, теперь стояло красное пятно. Ярко-красное, с неровными краями, как от пролитого морса. Приложение подписало его аккуратно и безжалостно: «Зона частых застреваний. Рекомендуем проверить наличие препятствий».
Капитолина Сергеевна посмотрела на пятно. Потом посмотрела на кресло. Потом снова на пятно.
Тридцать один год на диспетчерской научили её одному: если автобус каждый день сходит с графика на одном и том же перекрёстке, дело не в автобусе. Дело в перекрёстке.
Вечером, после ужина, она не стала мыть посуду. Села на диван, положила телефон экраном вверх на колени и сказала:
— Демьян. Поди сюда. Я тебе карту покажу.
Демьян Фролович, уже устроившийся в кресле за баррикадой с газетой, сказал, не поднимая глаз:
— Видел я его карты.
— Такую не видел.
Она развернула к нему телефон. Красное пятно было как раз под креслом. Под ним самим, под Демьяном Фроловичем, с газетой и в клетчатых тапках.
Демьян Фролович посмотрел на экран. Газета у него в руках медленно опустилась. Он побледнел так, как не бледнел, рассказывали на заводе, даже в восемьдесят шестом, когда приёмка с головного завода нашла у его отдела непринятую партию. Сначала побелели уши, потом нос.
— Это он врёт, — сказал Демьян Фролович очень спокойно.
— Кто?
— Шпион твой. Сбой у него. Датчик. Я ж говорил.
— Демьян Фролович, — сказала Капитолина Сергеевна и встала с дивана. — Ну-ка, привстань.
— Зачем?
— Затем, что я сейчас буду делать то, ради чего покупала робота, чтобы никогда больше этого не делать. Нагибаться.
Она разобрала баррикаду. Отставила в сторону калоши, помпоны, гостевые тапки. Отодвинула свёрнутый половик. Опустилась на колени, охнула, нагнулась к самому полу и сунула руку под кресло, туда, где у кресла внизу, между ножками, была щель под днищем, затянутая старой мешковиной.
Мешковина с одного края была отпорота. Аккуратно, по шву. Отпорота человеком, который всю жизнь знал, где у изделия слабое место.
Капитолина Сергеевна потянула. Из-под кресла выехала круглая жестяная коробка из-под новогоднего печенья, синяя, с облупленными снежинками на крышке. Коробку эту она узнала сразу. Пять лет назад в ней жили пуговицы, потом нитки, потом она пропала, и Капитолина решила, что её выкинули при переезде холодильника.
Коробка была тяжёлая.
Демьян Фролович стоял над ней, в майке, с газетой в опущенной руке, и молчал. Молчал, как молчит человек, которого взяли с поличным, но который ещё надеется, что поличное окажется не его.
Капитолина открыла крышку.
Внутри, плотно, в два слоя, как детали в ящике на сборке, лежали: мятные пряники в целлофане, штук, наверное, восемь. Россыпь ирисок в шуршащих фантиках. Связка сушек с маком на верёвочке. Полплитки шоколада, завёрнутые в фольгу обратно, с загнутым уголком. Два шоколадных батончика. Горсть карамели «раковые шейки». А сверху, отдельно, в полиэтиленовом пакетике, лежала маленькая записная книжка в клеёнчатой обложке. Такие книжки раньше выдавали в ОТК под рабочие пометки.
— Это что, — тихо сказала Капитолина Сергеевна. Не спросила. Сказала.
— Это неприкосновенный запас, — сказал Демьян Фролович.
Капитолина Сергеевна достала книжку и открыла. Почерк был знакомый, мелкий, наклонный, тот самый, которым Демьян Фролович тридцать восемь лет подписывал акты. Страницы расчерчены по линейке на графы: дата, наименование, количество, отметка.
«03.10. Пряник мятный. 1 шт. Принято».
«04.10. Ириска. 3 шт. Принято».
«05.10. Сушка с маком. 4 шт. Принято с замечанием: мак сыплется».
«07.10. Батончик шоколадный. 1 шт. Брак (подтаял). Принято».
«09.10. Пряник мятный. 2 шт. Принято. Объект пищал, отогнан тапком».
«12.10. Карамель. 2 шт. Принято. Объект вытащил фантик. Фантик изъят, уничтожен».
Капитолина Сергеевна перевернула страницу, потом ещё одну. Записей было много. Последняя стояла вчерашним числом: «Пряник мятный. 1 шт. Принято. Объект штурмовал с левого фланга. Усилил калошами».
Она подняла глаза на мужа. Демьян Фролович стоял, как стоят у доски, и смотрел куда-то в торшер.
— Ты учёт вёл, — сказала она.
— А как без учёта, — ответил Демьян Фролович с достоинством. — Без учёта это уже воровство.
И тут Капитолина Сергеевна не выдержала. Она села прямо на ковёр, рядом с коробкой, и захохотала. Хохотала так, что из глаз потекло, а в серванте звякнули рюмки. Махала книжкой, пыталась что-то сказать и не могла, потому что каждый раз, открыв рот, видела «объект штурмовал с левого фланга» и снова складывалась пополам.
Демьян Фролович сначала держался. Потом у него дёрнулся угол рта. Потом он сел в своё кресло, закрыл лицо газетой, и газета затряслась.
— Я же к семи кефир пью, Капа, — сказал он из-за газеты. — Я пью. Честно. А потом лежу и думаю: вот сейчас бы пряник. Один. Мятный. Всю жизнь в ОТК, я ж знаю, что один пряник костюм не испортит. Это в пределах допуска.
— А восемь в коробке тоже в пределах?
— Это стратегический резерв.
— А почему под креслом?
— А где ещё? В холодильник ты сыр кладёшь с меткой. Я видел. Ты думаешь, я не видел? Тридцать восемь лет в контроле, а она мне сыр с меткой.
Капитолина Сергеевна опять повалилась на ковёр.
Дальше всё выяснилось само. Покупал он это всё в ларьке у остановки, когда ходил «подышать». Ел по одному, после того, как жена уснёт, сидя в кресле при торшере, без звука. Коробку держал под креслом в отпоротой мешковине, потому что туда никто не лез. Никто и не лез, пока в доме не завёлся робот.
— Он же прямо туда метил, — с обидой сказал Демьян Фролович. — В первый же день. Как знал. Приедет, носом своим ткнётся в коробку, и она из-под кресла на сантиметр выезжает. Утром гляжу, торчит угол синий. Чуть не попался. Вот и поставил заграждение.
— А шпион почему?
Демьян Фролович отнял газету от лица и посмотрел на жену с полным изумлением.
— Так ведь донёс же, — сказал он. — Капа. Донёс ведь. Я ж с первого дня говорил.
Против этого возразить было нечего. Робот, стоявший на базе в прихожей, мигнул зелёным, словно тоже был в курсе.
Ругаться Капитолина Сергеевна не стала. Не потому что была особенно мягкой: по рации она умела так, что водители потом подолгу сидели в кабине молча. А потому что представила себе, как её муж, шестидесятитрёхлетний мастер ОТК, ночью при торшере отгоняет тапком пылесос и записывает в книжку «объект пищал». И как утром, наверное, с тем же лицом встаёт на весы и говорит «вода».
— Так, — сказала она, поднимаясь с ковра и отряхивая колени. — Слушай сюда. Коробка остаётся.
Демьян Фролович не поверил.
— Остаётся, — повторила Капитолина. — Но переезжает на кухню, на верхнюю полку. Один пряник в день, днём, официально, с чаем. Ириски по выходным. Книжку свою ведёшь дальше, раз ты такой учётчик. А вечером мы с тобой ходим гулять. До заводской проходной и обратно, мимо твоего ларька, но без захода.
— Это сколько?
— Это четыре километра. Ты на смену в молодости дважды в день столько ходил.
— Я тогда моложе был.
— А я тогда твои пиджаки не перешивала.
Он подумал и кивнул. Как кивал, подписывая акт.
Баррикаду разобрали в тот же вечер. Тапки разошлись по ногам, калоши уехали на балкон. Мешковину под креслом Демьян Фролович зашил сам, мелким стежком, и дважды проверил шов пальцем. В ту ночь робот впервые проехал под креслом насквозь и вывез оттуда столько маковых зёрнышек, что Капитолина утром показывала контейнер мужу как вещественное доказательство.
В журнале приложения появилась первая чистая строка: «Застревание: 0». Красное пятно на карте за неделю побледнело, а потом пропало совсем.
Имя роботу дал Демьян Фролович. Сам, без подсказки. Однажды вечером, вернувшись с прогулки, он остановился над базой, где тот заряжался, и долго смотрел.
— Митрофаныч, — сказал он наконец.
— Почему Митрофаныч? — удивилась Капитолина.
— Был у нас начальник ОТК, Митрофан Ильич. Мимо него ни одна гайка не проходила. Я у него пятнадцать лет учился. Этот такой же. Въедливый.
Капитолина Сергеевна переименовала квартиру в приложении. Теперь там было написано: «Кукушкины. Митрофаныч на смене».
За три недели весы, проверенные пакетом сахара, показали девяносто один ровно. В субботу перед юбилеем Демьян Фролович надел костюм. Пиджак сошёлся. Пуговица вошла в петлю спокойно, без втягивания живота, с запасом в полпальца. Демьян Фролович посмотрел на себя в зеркало в прихожей, одёрнул полы и сказал:
— Годен.
В Доме культуры он поднялся на сцену в тёмно-синем костюме в тонкую полоску, получил из рук директора почётный знак «За безупречный контроль качества» и сказал в микрофон ровно одну фразу: «Спасибо. Контроль у нас дома теперь тоже есть». В зале засмеялись, хотя никто, кроме Капитолины Сергеевны в третьем ряду, не понял почему.
Одного Демьян Фролович так и не узнал. За две недели до юбилея, пока он гулял до проходной в одиночку, Капитолина отнесла пиджак в ателье у рынка и попросила переставить пуговицу. На полтора сантиметра. Приёмщица спросила, записать ли это в квитанцию. Капитолина Сергеевна подумала и сказала:
— Не надо. Пусть будет в пределах допуска.
А в нагрудном кармане того пиджака, когда Демьян Фролович спускался со сцены со знаком на лацкане, лежал мятный пряник в целлофане. Он нащупал его рукой уже на ступеньках, достал, посмотрел на жену в третьем ряду и вечером записал в книжку: «Пряник мятный. 1 шт. Принято. Выдан руководством».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
