У этих часов большая стрелка весь день стоит на двенадцати. Не идёт, не дрожит, просто стоит. Хозяин может носить их в жилетном кармане с утра до вечера, и ничего не произойдёт.
Потом он нажимает на головку. Стрелка срывается с места и бежит по кругу. Второе нажатие, и она замирает там, где её застали. Третье, и стрелка одним прыжком возвращается наверх, к двенадцати, словно и не уходила.
Который сейчас час, по такому прибору не узнаешь. Зато можно узнать другое. Сколько секунд лошадь шла последний круг. За сколько велосипедист проехал версту. Сколько длится одна операция на заводском станке. Сколько тянется опыт в лаборатории, где счёт идёт на доли секунды.
В часовом деле такие приборы называют счётчиками, по-французски compteur, а по-русски проще: секундомер. Их родные братья, хронографы, умеют и то и другое: показывают время и по нажатию кнопки отмеряют короткий отрезок.
В 1884 году двадцатичетырёхлетний часовщик открыл в швейцарских горах маленькую мастерскую и решил заниматься именно этим. Не часами, по которым встают на работу. А часами, которые меряют секунды и их доли. Звали часовщика Леон Брайтлинг.
Мальчик из часовых долин
Он родился 27 января 1860 года. Местом рождения энциклопедии называют Сент-Имье, городок в Бернской Юре, в долине, где часовым ремеслом жили почти все. Сама фирма Breitling в своей истории пишет по-другому: что Леон вырос в Ла-Шо-де-Фоне, соседнем часовом городе, и там же выучился ремеслу. Какой из двух городов был ему роднее, источники так и не договорились. Но оба стоят в одних и тех же горах, совсем рядом, и оба держались на часах.
Несколько источников пишут, что родители Леона были немцами и приехали в Швейцарию на заработки. Дело обычное для тех мест: часовая Юра в XIX веке притягивала рабочие руки со всей округи.
Есть и ещё одна семейная подробность, о которой фирма рассказала только к своему 140-летию. Леон был не первым Брайтлингом, чья фамилия появилась на часах. Его двоюродный дед женился на дочери из часовой семьи, и в 1850 году появилась фирма Breitling-Laederich. Она отправляла карманные часы за океан, в обе Америки. На аукционах до сих пор всплывают золотые часы с эмалью и подписью Breitling-Laederich. Аукционный дом, правда, осторожен: в описании сказано, что основатель той фирмы «по-видимому» приходился Леону дедом или двоюродным дедом.
Ремеслу Леон учился подростком. Подробностей его ученичества почти не сохранилось. Один из часовых справочников пишет, что уже тогда его увлекло именно измерение коротких промежутков времени. Не сам ход часов, а вопрос «сколько длилось вот это».
Долина, где часы собирали по домам
Чтобы понять, чем он занялся, нужно представить, как работала часовая Юра в те годы.
Большой фабрики в привычном смысле здесь долго не было. Были сотни мастерских, часто прямо в жилых домах. Один мастер делал пружины. Другой точил колёса. Третий шлифовал винты, четвёртый гравировал крышки. Каждый знал свою деталь лучше всех на свете.
А над ними стоял тот, кто всё это собирал. Он заказывал детали у разных мастеров, проверял, подгонял, собирал механизм, регулировал ход и ставил на циферблат своё имя. По-французски такая система называлась établissage. Её и выбрал Леон, когда решился на своё дело.
Система была удобна для молодого человека без большого капитала. Не нужно было покупать станки на все случаи жизни и держать сотню рабочих. Нужно было другое: точно знать, какая деталь тебе нужна, у кого её заказать и как потом заставить всё это работать вместе. Для обычных часов это было трудно. Для секундомеров ещё труднее, потому что в них лишний механизм, и каждая неточность видна сразу.
Сент-Имье в те годы был серьёзным часовым местом. В той же долине работала фабрика Longines. Улицы были заставлены домами с длинными рядами окон: часовщику нужен свет, и мастерские старались ставить так, чтобы солнце падало прямо на верстак.
Longines, кстати, получила своё имя от луга: фабрику поставили на месте, которое местные звали Les Longines, «длинные поля». Так в одной долине по соседству оказались большая фабрика с историей и молодой мастер, у которого не было ничего, кроме ремесла и одной идеи.
Мастерская на двадцать пятом году
В 1884 году Леону исполнилось двадцать четыре, и он открыл в Сент-Имье собственную мастерскую.
Название в источниках пишут по-разному. Энциклопедии и аукционные каталоги дают «G. Léon Breitling». Журнал Europa Star, рассказывая историю марки к её 140-летию, приводит вывеску «Léon Breitling, Fabricant». Швейцарский исторический словарь называет первое заведение совсем по-учёному: фабрика хрономикрометров. Это слово значит прибор, который меряет время в долях.
Часовые справочники описывают его дело проще: хронографы и точные счётчики. Для кого? В истории фирмы на это есть короткий ответ. Время нужно было мерить везде: в промышленности, в науке, в спорте.
Конец XIX века вообще жил наперегонки. На ипподромах считали секунды каждого заезда. В моду вошли велосипедные гонки, и публике хотелось знать, кто проехал быстрее и насколько. Инженеры на заводах засекали, сколько длится одна операция, и спорили, как её ускорить. Учёные в лабораториях мерили то, что глазом не уловишь. Всем им нужен был прибор, который включается по кнопке и не врёт.
Выбор при этом был рискованный. Обычные часы нужны каждому, от пастуха до банкира. Секундомер нужен не всякому: тренеру, судье на скачках, инженеру, учёному. Покупателей меньше, механизм сложнее, ошибка заметнее. Зато тот, кому такой прибор действительно нужен, будет искать лучший и запомнит фамилию на циферблате. На это двадцатичетырёхлетний мастер и поставил.
Чем секундомер хитрее обычных часов
Обычные карманные часы устроены, если упростить, как река. Пружина отдаёт силу, колёса передают её дальше, маятничок-баланс отсчитывает ровные доли, стрелки ползут. Всё это движется без остановки, пока не кончится завод.
Секундомеру этого мало. Ему нужно уметь три вещи, которых обычные часы не умеют. Начинать отсчёт по команде. Останавливаться по команде. И возвращать стрелку на ноль, сколько бы она ни пробежала.
Для последнего часовщики ещё в середине XIX века придумали изящную деталь. На оси стрелки сидит маленький кулачок в форме сердечка. Когда нажимают на сброс, к сердечку прижимается рычажок, и сердечко само поворачивается так, чтобы встать острым концом в одну и ту же точку. Вместе с ним прыгает на ноль и стрелка. Отсюда тот самый щелчок, который знает каждый, кто держал в руках механический секундомер.
Командами «пуск», «стоп», «сброс» управляет ещё одна деталь, колонное колесо. Это маленькое колёсико с зубцами-столбиками, похожее на крошечную корону. Каждое нажатие поворачивает его на один шаг, и столбики по очереди толкают нужные рычаги. Это колёсико попало и в первый фирменный знак Леона: колесо со столбиками, а в центре его инициалы. Об этом рассказывает Europa Star.
Позже в каталогах фирмы будут «хронографы и счётчики» на 10, 30 и 60 минут. Будет и хронограф с двумя секундными стрелками, когда одну можно остановить, а вторая бежит дальше. Так засекают сразу двух бегунов или промежуточное время на круге.
Счётчик минут на таких часах обычно выглядит как маленький отдельный циферблат. Большая стрелка обегает круг за минуту, а маленькая отмечает, сколько таких кругов уже прошло. На десяти минутах хватает для короткого заезда, на тридцати для долгой гонки, на шестидесяти для целого часа работы станка или опыта в лаборатории.
Но всё это потом. Сначала молодой мастер из Сент-Имье взялся за то, что мешало всем.
Кнопка, которую спрятали в головку
У старых хронографов кнопок и рычажков было много. Каждый лишний рычаг означал лишние детали, лишнюю работу при сборке, лишний шанс, что механизм заест. И лишние деньги: такие часы стоили дорого, а ремонтировать их умел не всякий.
22 мая 1889 года Леон Брайтлинг подал заявку на патент. Номер у неё был скромный, 927: федеральное патентное ведомство Швейцарии к тому моменту работало всего около полугода, так что заявок за плечами у него было немного. Об этом пишет обзор истории марки на сайте Fratello.
Патентный закон в Швейцарии появился поздно, только в 1888 году. До этого часовщики годами спорили, нужен ли он вообще: удачную конструкцию в соседней мастерской могли повторить через месяц, и защитить её было нечем. Так что Брайтлинг оказался среди первых, кто успел закрепить свою находку на бумаге.
Суть изобретения была в том, чтобы спрятать кнопку хронографа прямо в заводную головку. Та же головка, которой заводят часы, теперь по нажатию запускала, останавливала и сбрасывала стрелку. Отдельный толкатель становился не нужен. Деталей меньше, собирать проще, чинить проще.
Для того, кто держит часы в руке, разница тоже была заметна. Не нужно искать сбоку отдельную кнопку и перехватывать корпус. Большой палец ложится на головку, как при заводе, и одним нажатием стрелка пошла.
У такого решения была и цена. Одна кнопка вела все три команды по очереди: пуск, стоп, сброс. Остановить стрелку, а потом пустить её дальше с того же места было нельзя. После остановки следующим нажатием шёл только сброс на ноль. Для скачек и заводских замеров это было терпимо. Главное, что прибор стал проще и дешевле в работе.
Леону в тот год было двадцать девять. Мастерская работала пятый год.
Через горы, в часовую столицу
Мастерской в Сент-Имье скоро стало тесно. В 1892 году Леон перевёз дело в Ла-Шо-де-Фон. Ему было тридцать два.
Город этот стоит на высоком плато, около тысячи метров над морем, и зимы там долгие и снежные. В 1794 году почти весь он сгорел. Отстраивали его уже по линейке: длинные прямые улицы, дома рядами, окна мастерских развёрнуты к солнцу. Город строили под часовщиков, и это видно до сих пор. В 2009 году ЮНЕСКО внесла Ла-Шо-де-Фон и соседний Ле-Локль в список всемирного наследия как образец «часового градостроительства».
Этот город вообще умел растить людей, чьи имена потом узнает весь мир. В 1878 году здесь родился Луи Шевроле, сын часовщика, будущий автогонщик, чья фамилия окажется на американских машинах. В 1887 году родился Шарль-Эдуар Жаннере, который начинал гравёром часовых корпусов, а прославился как архитектор Ле Корбюзье. Часы здесь были не профессией, а воздухом.
Здесь было всё, что нужно растущей фирме: мастера любой специальности, поставщики деталей за углом, покупатели, банки, железная дорога. Швейцарский исторический словарь называет переезд коротко: фабрику хрономикрометров перенесли из Сент-Имье в Ла-Шо-де-Фон. Фирма в своей истории говорит, что именно тогда мастерская превратилась в настоящую фабрику, способную выпускать часы сериями.
Часовой справочник Watch-Wiki уточняет: новое здание Брайтлинг делил с часовой фирмой Couleru-Meuri. Со временем работников набралось около шестидесяти. Для мастерской, которая начиналась с одного хозяина, это был большой шаг.
Фабрика была одновременно и домом. По рассказу фирмы, приведённому в журнале Worldtempus, посередине стоял цех, а по бокам жилые корпуса, и в одном из крыльев жили сразу три поколения Брайтлингов. Работа и дом стояли в одном дворе. Такие дома-фабрики были в духе времени: похожий дом другой семьи мастеров хронографов, Доданов, до сих пор стоит во французском Безансоне.
Улица Монбрийян
Фабрика стояла на улице, которой фирма потом будет гордиться целый век. В 1899 году, по истории Breitling, улицу переименовали в рю де Монбрийян, и Леон тут же вписал новое название в имя фирмы: «L. Breitling, Montbrillant Watch Manufactory». Fratello даёт чуть другую версию: в 1900 году позади фабрики проложили переулок Монбрийян. Год расходится, но слово прижилось намертво. «Монбрийян» стояло на циферблатах, в рекламе, в каталогах, а много десятилетий спустя так назовут целую линию часов.
На этой улице и пошли изобретения одно за другим.
В 1893 году, как пишут фирма и Fratello, Брайтлинг запатентовал механизм секундомера с запасом хода на восемь дней. Для карманного прибора того времени это было много: обычные часы приходилось заводить каждый день, а тут завёл и больше недели можно не вспоминать.
В 1896 году появился хронограф, который мерил время с точностью до двух пятых секунды. Сейчас это звучит скромно. Тогда, по словам фирмы, о такой точности в серийных часах и не слышали. Две пятых секунды означают, что стрелка делает пять шагов за две секунды. На скачках и велогонках этого хватало, чтобы развести двух соперников, пришедших почти вместе.
Fratello пишет, что за первые десять лет на новом месте фабрика продала больше ста тысяч хронографов и секундомеров. Сама фирма называет другую веху, о ней ниже. Цифры в источниках расходятся, но порядок понятен: из маленькой мастерской вырос серьёзный завод.
Часы против автомобиля
На рубеже веков на дорогах появилась новая забота. Автомобиль. Он был шумным, пугал лошадей и ехал быстрее, чем казалось безопасным. Сколько именно, на глаз не определишь.
В 1905 году Леон Брайтлинг получил швейцарский патент номер 34871. Аукционный дом Antiquorum в описании лота называет изобретение спортивным тахиметром-счётчиком. Фирма в своей истории объясняет, как это работало. На циферблате была шкала скорости, а секундная стрелка была замедлена так, что делала один оборот не за минуту, а за четыре. Засекаешь, за сколько машина проходит отмеренный участок, и прямо на шкале читаешь её скорость. Без расчётов, без бумажки.
Арифметика тут простая. Если автомобиль проходит километр за минуту, он едет со скоростью 60 километров в час. За полминуты значит 120. А если стрелка успела сделать полный оборот в четыре минуты, пока машина ползла свой километр, выходит 15 километров в час. Ровно с этой цифры, с пятнадцати, и начиналась шкала, о которой рассказывает фирма. Верхние 250 означают, что километр пролетели меньше чем за пятнадцать секунд. Для автомобилей 1907 года это была скорее фантазия на вырост, чем реальная задача.
В 1907 году из этой идеи вырос карманный хронограф «Vitesse», по-французски «скорость». По истории фирмы, он показывал скорости от 15 до 250 километров или миль в час. На другой странице той же фирмы диапазон указан скромнее, от 15 до 150. Какая цифра точнее, по открытым источникам не понять.
А дальше начинается история, которую фирма рассказывает охотнее всего. По её словам, этими часами пользовалась швейцарская полиция, и с их помощью выписывали первые в стране штрафы за превышение скорости. Журнал Europa Star аккуратно называет это «анекдотом», то есть преданием. Worldtempus, пересказывая книгу к 140-летию марки, называет «Vitesse» первой в мире камерой контроля скорости. Скорее всего, тут есть и правда, и красивое преувеличение. Но сама картинка хороша: на обочине стоит человек с карманными часами, а мимо пылит автомобиль, водитель которого ещё не знает, что его уже посчитали.
Сто тысяч
В 1910 году, через двадцать шесть лет после открытия мастерской, фабрика выпустила свои стотысячные часы. Так пишет сама фирма и называет это выдающимся результатом для той эпохи.
Если поделить, выходит около десяти часов в день, каждый день, без выходных, все двадцать шесть лет. Для марки, которая начиналась с одного верстака в Сент-Имье, и для приборов, которые сложнее обычных карманных часов, это и правда много.
Была у фабрики и совсем неожиданная страница. По семейному архиву, на который ссылается книга к 140-летию, Брайтлинги одно время выпускали шкатулки с поющими механическими птичками. Тогда они были в моде: открываешь крышку, и крошечная птица вертится и свистит. Делал их в Париже родственник семьи по браку. Недолгое увлечение, но оно хорошо показывает, на что были способны мастера, привыкшие к самой мелкой механике.
Лето 1914 года
Леон Брайтлинг умер 11 августа 1914 года в Ла-Шо-де-Фоне. Ему было пятьдесят четыре.
Дело принял его единственный сын Гастон, и марка с фамилией Брайтлинг продолжила жить уже без основателя.
От самого Леона осталось немного. Пара фотографий. Патенты с номерами. Строчки в справочниках, которые спорят, где он родился и в каком году переименовали его улицу. И бюст при входе на фабрику марки в Ла-Шо-де-Фоне. Europa Star пишет, что рядом с ним стоят три слова: «новаторский, дальновидный, человечный».
Стрелка на нуле
Он мог бы делать обычные карманные часы, как сотни мастеров вокруг. Спокойное, понятное дело: люди всегда хотят знать, который час.
Леон Брайтлинг выбрал прибор, который большую часть времени стоит без движения. Стрелка на двенадцати. Головка, в которую он сам спрятал кнопку. И ожидание той секунды, когда кто-то нажмёт, и стрелка сорвётся с места, чтобы измерить чей-то забег, чей-то опыт, чью-то скорость.
Который час, знал любой прохожий. Леона Брайтлинга всю жизнь занимало другое: сколько прошло между двумя щелчками.
