В октябре 1883 года тридцатипятилетний парижанин сел писать письмо художнику Камилю Писсарро. У автора письма были жена, четверо детей и пятый на подходе, за плечами одиннадцать лет на бирже и хорошая репутация среди маклеров. Кистью он занимался в свободные часы, как занимаются рыбалкой или шахматами. А в письме стояло: он решил зарабатывать на жизнь живописью. Во что бы то ни стало. И просил помочь.
Звали его Поль Гоген. Чтобы понять, как солидный биржевой делец дошёл до такого письма, придётся вернуться очень далеко назад. На другой конец света, в Лиму.
Поль родился в Париже 7 июня 1848 года. Отец, Кловис Гоген, был журналистом. Мать, Алина, приходилась дочерью писательнице Флоре Тристан, а по бабушкиной линии семья была связана с богатым и знатным родом Тристан-Москосо из Перу. Именно туда, к родне жены, Кловис и решил перебраться, когда во Франции ему стало неуютно. Он собирался открыть в Южной Америке собственную газету.
До Перу он не доплыл. В дороге у Кловиса отказало сердце. На берег в Лиме Алина сошла вдовой, с маленькой дочерью Мари и совсем крошечным сыном на руках.
Вдову приняли хорошо. Семья поселилась у её родственника, в большом доме, где хватало нянек и слуг. Несколько лет мальчик прожил, как маленький барин. Яркие наряды, жара, чужая речь, пёстрая южная жизнь. Потом биографы напишут, что впечатления этих лет не отпускали его до самой смерти, и тяга к тропикам, к тёплым морям, к «дикой» красоте началась именно здесь.
В середине 1850-х Алина с детьми вернулась во Францию. Поселились в Орлеане, у деда по отцу, Гийома Гогена. Мальчик, выросший в испаноязычном доме, быстро выучил французский и неплохо пошёл в учёбе. С 1859 года он три года провёл в католическом пансионе при малой семинарии в Ла-Шапель-Сен-Месмен, под Орлеаном.
Мать тем временем перебралась в Париж и открыла там швейную мастерскую. Денег, на которые она рассчитывала после Лимы, семья так и не получила, и жить приходилось своим трудом.
Сына тянуло в море. В Париже он два года готовился к поступлению в Морское училище, но конкурс не выдержал. Вернулся в Орлеан, доучивался в лицее. А в декабре 1865 года семнадцатилетний Поль сделал то, о чём мечтал: записался в торговый флот.
Первое его судно называлось «Лузитано». Клипер ходил из Гавра в Южную Америку, и юный Гоген числился на нём «пилотеном», учеником штурмана. По-русски такую должность проще всего назвать юнгой с перспективой: работы много, чинов никаких, зато учат всему.
Учился он быстро. Уже в 1866 году, в восемнадцать лет, Поль стал вторым помощником на трёхмачтовом судне «Чили». Корабль возил английский уголь в одну сторону и чилийскую селитру в другую. Океан, штормы, чужие порты. Мальчик, которого когда-то увезли из Лимы, снова видел берега Южной Америки, только теперь с палубы.
Летом 1867 года, пока он был в плавании, в Париже умерла его мать. Алине было сорок два. Письмо от сестры Мари догнало Поля только через несколько месяцев, в Индии.
Мать оставила завещание. Опекуном детей она назначила старого друга семьи, Гюстава Арозу. А сыну написала совет, от которого до сих пор становится не по себе. Как пересказывают биографы, она рекомендовала ему «сделать карьеру», потому что он «совершенно не способен вызвать к себе расположение друзей семьи и может вскоре оказаться очень одиноким».
Трудно сказать, что чувствовал девятнадцатилетний моряк, читая это где-то на другом конце света. Но совет матери он в итоге выполнил. Причём с лихвой.
В 1868 году подошёл срок обязательной службы, и Гоген отслужил её там же, на море, только уже на военном флоте. Несколько лет он провёл на палубе военного корвета. В апреле 1871 года корабль вернулся в Тулон, и Поль со флотом распрощался. Ему было почти двадцать три. Шесть лет морей, два флота, полмира за кормой. И никакой профессии на суше.
Он поехал в Париж и снял квартиру поблизости от опекуна.
Гюстав Ароза был человеком примечательным. Финансист, сын испанца, перебравшегося во Францию, он успел стать и фотографом-новатором: вместе с изобретателями нового способа печати основал собственную фирму и выпускал фоторепродукции картин, сотрудничал со знаменитым Надаром. А ещё Ароза собирал живопись. В его доме висели Коро, Делакруа, Милле. Бывший моряк, привыкший к канатам и вахтам, попал в дом, где о картинах говорили за ужином.
Дочь Арозы, Маргерит, сама была художницей. Позже она писала портреты и пейзажи и выставлялась в Париже. Именно ей приписывают первые уроки масляной живописи, которые получил Гоген. По воскресеньям они вдвоём выбирались на окраины Парижа и писали с натуры, стоя рядом за мольбертами.
Но воскресенья воскресеньями, а жить на что-то надо. И тут опекун сделал для Поля главное. Через свои деловые связи Ароза пристроил его в контору биржевого маклера Поля Бертена. Двадцатитрёхлетний Гоген начал с бухгалтерских книг, а скоро уже сам вёл дела на Парижской бирже.
Бывший моряк оказался прирождённым дельцом. Цифры, риск, быстрые решения, чутьё на выгодную сделку: всё это давалось ему легко. Совет матери «сделать карьеру» он выполнил так, что лучше и не придумаешь.
В той же конторе служил молодой человек по имени Эмиль Шуффенекер. Они подружились сразу. Шуффенекер тоже мечтал о живописи и тоже писал урывками, в свободное время. Два маклера с красками в карманах. Много лет спустя именно Шуффенекер будет кормить и приютит Гогена в самые голодные его годы. Но до этого было ещё далеко.
Там же, у опекуна, Поль познакомился с молодой датчанкой, Метте-Софи Гад. Высокая, с прямым и твёрдым взглядом, она была вхожа в семью Арозы. В ноябре 1873 года они обвенчались. Через год родился первый сын, Эмиль. Потом дочь Алина, названная в честь бабушки. Потом сыновья Кловис и Жан-Рене.
Семья жила всё лучше. Гогены переезжали в квартиры попросторнее, и в каждой новой квартире обязательно выделялась комната под мастерскую хозяина. Хозяин тем временем зарабатывал деньги, которые и сегодня звучат солидно. К 1879 году он получал на бирже около тридцати тысяч франков в год. И почти столько же приносила ему торговля картинами.
Писать всерьёз он начал примерно тогда же, когда пришёл на биржу, в 1873 году. Первые пейзажи, первые натюрморты. Писал вечерами, по выходным, в отпуске. Для окружающих это было милое увлечение состоятельного человека. Кто-то играет в карты, кто-то держит лошадей, а господин Гоген пишет маслом.
В 1874 году Ароза познакомил его с Камилем Писсарро. Этот бородатый, неторопливый, бесконечно терпеливый художник был старше Гогена почти на двадцать лет и уже прослыл одним из заводил молодой компании, которую газеты с насмешкой прозвали «импрессионистами». Писсарро без всякого высокомерия взялся за маклера-любителя. Гоген стал ездить к нему по воскресеньям и писать у него в саду. Очень скоро он стал для Писсарро не то неофициальным учеником, не то покровителем. А скорее и тем и другим сразу.
Первый настоящий успех пришёл неожиданно быстро. В 1876 году жюри парижского Салона, главной и самой строгой выставки Франции, приняло пейзаж Гогена, написанный в Вирофле. Сотни профессиональных художников годами пытались туда пробиться и получали отказ. А тут маклер, который пишет по воскресеньям.
Любой другой на его месте успокоился бы. Хорошая работа, прочная семья, картина в Салоне. Можно спокойно писать дальше в своё удовольствие и гордиться. Но Гогена понесло в другую сторону.
Биржевые деньги он тратил не на лошадей и не на кутежи. Он покупал картины. Причём не признанных мастеров, которых собирал опекун, а тех самых «импрессионистов», над которыми смеялись газеты. Писсарро, Ренуар, Моне, Мане, Сислей. И Сезанн, которого тогда не понимал почти никто. За десять лет биржевой жизни Гоген купил шесть его работ.
Одну из них он любил особенно. Это был натюрморт с вазой для фруктов, яблоками и смятой салфеткой. Гоген называл картину «исключительной жемчужиной» и «зеницей ока». Расстаться с ней, говорил он, можно только в случае крайней нужды, после последней рубашки. Слово он сдержит. Натюрморт уйдёт из его рук много лет спустя, когда деньги понадобятся на лечение.
А сам коллекционер уже не довольствовался ролью покупателя. С 1879 года Гоген выставлялся вместе с импрессионистами. На их четвёртой выставке его скульптурный портрет сына Эмиля оказался единственной скульптурой во всём зале. Маклер, который пишет по воскресеньям, а теперь ещё и режет камень.
В 1880 году он написал большое полотно «Этюд обнажённой», которое ещё называют «Сюзанна шьёт». Молодая женщина сидит на краю неубранной постели и возится с какой-то одеждой. На лиловой стене висят мандолина и ковёр. Не богиня и не нимфа из академических залов: живое тело, складки на животе, крупные рабочие руки. Картину показали на выставке импрессионистов 1881 года. Критики в целом встретили Гогена прохладно, и отзывы о его вещах чаще были пренебрежительными. Но одна рецензия прозвучала как гром.
Её написал Жорис-Карл Гюисманс, писатель и критик, которого в Париже побаивались за острый язык. «Не колеблясь, заявляю, — писал Гюисманс, — что среди современных художников, писавших обнажённую натуру, никто ещё не достиг такой силы правды, и я не исключаю даже Курбе».
Курбе! Одного из самых знаменитых живописцев Франции. И сравнивали с ним биржевого маклера, который пишет в свободное время. Правда, дома у маклера восторгов не разделяли: Метте отказалась вешать эту картину у себя в квартире, а сам Гоген продать её так и не сумел.
Теперь представьте этого человека в начале 1880-х. Тридцать с небольшим. Каждое утро он надевает хороший сюртук и едет на биржу. Там он умён, удачлив, уважаем. Вечером возвращается в квартиру с мастерской, где его ждут жена, дети и холсты. По выходным пишет с Писсарро. Летом ездит с ним на этюды, а иногда к ним присоединяется и Сезанн. Два мира, и оба держатся на его плечах. Долго так продолжаться не могло.
Развязку ускорил сам Париж. В январе 1882 года лопнул крупный банк «Юнион женераль», и за ним посыпалась вся биржа. Паника, разорения, закрытые конторы. Рынок искусства сжался вслед за финансовым. Поль Дюран-Рюэль, главный торговец картинами импрессионистов, сам пострадал от краха и на время перестал покупать у художников вроде Гогена.
Доходы Гогена резко упали. Биржа, ещё недавно щедрая, больше не обещала ни прежних тридцати тысяч, ни уверенности в завтрашнем дне. Можно было переждать, затянуть пояс, дождаться, пока рынок оживёт. Так и поступали тысячи его коллег.
Гоген ждать не стал. Почти два года он обдумывал шаг, который окружающим казался безумием. С биржей он расстался. А в октябре 1883 года отправил Писсарро то самое письмо: он решил зарабатывать на жизнь живописью во что бы то ни стало и просит помочь.
Ему было тридцать пять. Метте ждала пятого ребёнка. Сын Поль, которого в семье звали Пола, родился 6 декабря 1883 года. Пятеро детей, жена, привыкшая к достатку, и муж, который только что променял надёжное жалованье на холст и краски.
Писсарро поначалу охотно откликнулся. Он искренне верил в способности бывшего ученика. Но одно дело верить в талант, и совсем другое кормить семью из семи человек картинами, которые почти никто не покупает.
Первым делом семья начала экономить. В январе 1884 года Гогены переехали из Парижа в Руан. Там жил Писсарро, жизнь была заметно дешевле, а Гогену казалось, что в провинциальном городе найдутся покупатели. Он писал без передышки: виды Руана, улицы, окрестности. Десятки холстов за несколько месяцев.
Покупатели не нашлись. Сбережения, накопленные за благополучные годы, таяли. К концу года Метте с детьми уехала к родным в Копенгаген. В ноябре 1884-го туда же, скрепя сердце, отправился и Гоген. С собой он привёз свою коллекцию картин, которая так и осталась в Дании.
В Копенгагене бывший биржевой маклер попробовал вернуться к торговле и стал представителем фирмы, продававшей брезент. Дело не пошло совсем. По-датски он не говорил, а датчанам французский брезент был ни к чему. Семью в итоге кормила Метте: она давала уроки французского будущим дипломатам и бралась за переводы. Родня жены смотрела на зятя всё холоднее.
В 1885 году, по настоянию Метте и её семьи, Гоген уехал обратно в Париж. С собой он взял шестилетнего сына Кловиса. Остальные дети остались с матерью.
Первая парижская зима оказалась по-настоящему нищей. Человек, который ещё недавно зарабатывал тридцать тысяч франков в год и покупал Сезанна, брался за любую подённую работу, лишь бы прокормиться. Кловис заболел, и его пришлось отдать в пансион. Платила за пансион сестра Гогена, Мари. Сам он в тот год почти не писал.
Весной 1886 года на восьмой и последней выставке импрессионистов Гоген показал девятнадцать картин. Одну из них купил гравёр Феликс Бракмон. Это было немного. Но это было начало.
Летом того же года Гоген впервые поехал в Бретань, в городок Понт-Авен, где уже жили художники и где жизнь стоила дёшево. Там, среди бретонских крестьянок в белых чепцах, его живопись стала меняться. Он всё дальше уходил от импрессионизма, от мелких мазков Писсарро, к плоским ярким пятнам и жёстким контурам. Со временем вокруг него сложился кружок молодых художников, который потом назовут школой Понт-Авена.
Друг по бирже, Эмиль Шуффенекер, не раз давал ему кров и кормил. Два бывших маклера, когда-то писавших урывками после конторы, теперь жили одной живописью. Только одному из них предстояло войти в историю искусства.
А тяга к южным краям, та самая, из детства в Лиме, никуда не делась. В 1891 году Гоген уплыл на Таити. Там он написал картины, которые сегодня знает весь мир: яркие, плоские, будто светящиеся изнутри. Умер Поль Гоген 8 мая 1903 года на острове Хива-Оа, на другом конце земли от Парижа, в пятьдесят четыре года. При жизни его работы почти не находили покупателей. Сегодня они висят в крупнейших музеях мира и стоят на аукционах целые состояния.
Натюрморт Сезанна, свою «зеницу ока», он всё-таки продал, когда понадобились деньги на лечение.
Если пройти его путь с самого начала, картина выходит странная и совершенно цельная. Малыш, который сошёл на берег в Лиме с овдовевшей матерью. Дом, полный нянек и слуг, и память о жарком солнце на всю жизнь. Проваленный экзамен в Морское училище. Клипер «Лузитано» и уголь с селитрой в трюмах «Чили». Письмо о смерти матери, догнавшее его в Индии, и её совет сделать карьеру. Опекун с картинами Делакруа на стенах и его дочь с мольбертом на воскресных прогулках. Контора Бертена, тридцать тысяч франков в год, шесть полотен Сезанна. Похвала Гюисманса. Крах 1882 года. И письмо Писсарро, написанное в тридцать пять лет.
Однажды Гоген сам подвёл итог своей судьбе. «Как видите, моя жизнь всегда была очень беспокойной и неровной, — признавался он. — Во мне намешано очень многое».
Мать когда-то велела ему сделать карьеру. Он сделал две. Просто вторую, ту, ради которой бросил первую, оценили только после его смерти.
