Осенью в доме рязанского священника Петра Дмитриевича Павлова пахло яблоками. Сад при старом деревянном доме был большой, и для семьи он значил куда больше, чем красота под окнами. Отец жил небогато, с начальством ладил плохо, и огород с садом много лет были серьёзным подспорьем. Урожай собирали всем домом. Яблоки потом раскладывали сушиться на высоком помосте, чтобы хватило на зиму.
Старшему сыну, Ване, было восемь лет, когда он полез на этот помост помогать. Мальчик раскладывал яблоки, оступился и сорвался вниз, прямо на каменный пол.
Сначала казалось, что обошлось ушибами. Но потом Ваня начал худеть. Он плохо спал, почти ничего не ел, побледнел так, что родители всерьёз испугались за его лёгкие. Крепкий, подвижный мальчишка, который ещё недавно таскал вёдра в саду и возился с младшими, лежал и таял на глазах.
Родился он 14 (26) сентября 1849 года в Рязани. Первенец. Потом в семье появятся ещё дети, и не все из них переживут младенчество, но первым всегда был Иван.
Род Павловых был церковный до самых корней. Много позже, уже стариком, Иван Петрович сел писать воспоминания и начал с предков. Дед по отцу был деревенским пономарём, и прадеды тоже: «все дьячки да пономари: Дмитрий (дед), Архип, Мокей, Павел, откуда и произошла наша немудреная фамилия». Отец первым в этой линии стал священником. Женился на дочери рязанского священника Варваре Ивановне и, как тогда было заведено у духовенства, занял место тестя при церкви.
О деде по матери Павлов писал коротко и без прикрас: тот был крут и тяжёл в семье и собственную дочь, мать будущего учёного, так и оставил неграмотной. «Что не мешало, однако, быть ей умной женщиной», добавлял сын.
Грамоте самого Ваню учила соседка-горбунья, которая брала детей на обучение. Дальше за дело взялся отец. У Петра Дмитриевича было правило: каждую книгу читать дважды. Один раз, чтобы узнать, о чём она. Второй раз, чтобы запомнить и понять, какой из неё следует вывод. Сын усвоил это на всю жизнь.
Вот этот мальчик и лежал теперь больной после падения, и никакие домашние средства ему не помогали.
Выручил крёстный. Крёстным отцом Вани был игумен Троицкого монастыря под Рязанью, по воспоминаниям знавших его, человек добрый, умный и для своего времени очень образованный. Он приехал в гости, посмотрел на крестника и забрал его к себе.
В монастыре мальчика лечили не лекарствами. Чистый воздух, усиленное питание, регулярная гимнастика. День за днём, по распорядку. И Ваня пошёл на поправку.
Там же он получил свою первую книгу в подарок. Игумен подарил ему басни Крылова. Мальчик прочитал их, как учил отец, потом ещё раз, а потом выучил наизусть целиком. Любовь к Крылову он пронёс через всю жизнь, и эта книга потом всегда лежала на письменном столе Ивана Петровича Павлова.
Болезнь отняла у него несколько лет учёбы. Сверстники уже ходили в училище, а он всё жил у крёстного. Зато в 1860 году в Рязань вернулся здоровый, сильный и весёлый мальчик. Ему шёл двенадцатый год. Его приняли в Рязанское духовное училище сразу во второй класс.
Дорога для сына священника была понятная, проложенная поколениями: духовное училище, семинария, приход. Родители ждали, что Иван продолжит семейное дело. Из него, по словам биографов, вполне мог выйти хороший священник: образованный, думающий, энергичный.
В 1864 году он окончил училище и поступил в Рязанскую духовную семинарию.
Учился Павлов отлично. Уже семинаристом он давал частные уроки, и за ним закрепилась слава хорошего репетитора. Семинарию он потом вспоминал с благодарностью, и это не дежурная вежливость. В короткой автобиографии, написанной уже знаменитым профессором, он выделил одного учителя, священника Феофилакта Антоновича Орлова: «высокий, идеальный тип».
Ещё больше он ценил сам порядок тогдашней семинарии. Там можно было быть слабым в одном предмете и блистать в другом. По его словам, это не только не грозило неприятностями вплоть до исключения, «а даже привлекало к вам особенное внимание: не талант ли?»
Только интересы у лучшего семинариста понемногу уходили совсем не туда, куда их направляли учителя.
Шли шестидесятые годы. В России все читали Писарева, спорили о Дарвине, о лягушках и о том, из чего сделан человек. Толстые журналы с новыми статьями ходили по рукам, и достать свежий номер было делом чести. Павлов потом рассказывал об этом в письмах к невесте. Одна картинка стояла у него перед глазами и через много лет: «несколько нас, семинаристов и гимназистов, в грязную холодную осень по часу стоим перед запертой дверью общественной библиотеки», чтобы первыми схватить журнал со статьёй Писарева.
В автобиографии он сказал об этом прямо: «Под влиянием литературы шестидесятых годов, в особенности Писарева, наши умственные интересы обратились в сторону естествознания, и многие из нас — в числе этих и я — решили изучать в университете естественные науки».
Но первую искру, похоже, высекла не журнальная статья. Высекла книжка, которая стояла дома, в отцовской библиотеке.
Среди книг Петра Дмитриевича нашлась одна непохожая на остальные. Сочинение англичанина Джорджа Генри Льюиса в русском переводе называлось «Физиология обыденной жизни». Автор рассказывал простым языком, как устроено тело: откуда берётся голод, что происходит с едой, как человек дышит, спит и чувствует. И в ней были картинки.
Иван прочитал её, как учил отец, два раза. Одна иллюстрация засела в нём особенно крепко: схема пищеварительного тракта. Желудок, кишки, путь еды через тело. Для семинариста, которого готовили к амвону, это было окно в совершенно другой мир.
Книга запала ему в душу так глубоко, что уже взрослым, «первым физиологом мира», он при случае цитировал из неё на память целые страницы.
А на последнем курсе семинарии ему попала в руки ещё одна книжка, небольшая по объёму. «Рефлексы головного мозга» профессора Ивана Сеченова. Сеченов, которого потом назовут отцом русской физиологии, увлекательно и дерзко писал о том, что за психическими явлениями стоят те же законы, что и за работой мышц. Биографы Павлова сходятся в одном: эта книжка перевернула ему жизнь.
Дальше всё решилось быстро.
Семинарский курс был почти пройден. Оставалось немного, и впереди ждали рукоположение, приход, спокойная и уважаемая жизнь, которой жили отец и деды. Иван Павлов в 1869 году оставил семинарию, так её и не окончив. Он решил ехать в Петербург поступать в университет.
Для отца это был тяжёлый удар. Сын, на которого возлагали столько надежд, уходил из сословия, в котором Павловы жили веками. Биографы пишут, что Пётр Дмитриевич был этим решением очень огорчён. Сам Иван Петрович о той поре не распространялся, но в воспоминаниях, рассказывая о тётке Марье Ивановне, обронил важную деталь. Позже у него с отцом «часто выходили горячие споры, доходящие с моей стороны до резкостей и кончавшиеся порядочными размолвками». Тётка ходила от одного к другому, объясняла, извиняла и не успокаивалась, пока отец и сын не мирились.
По словам биографов, упорству сына научил своим примером сам отец. Теперь это упорство обернулось против отцовских планов.
14 августа 1870 года двадцатилетний Павлов приехал в Петербург.
Дверь на естественное отделение для него была закрыта. Выпускникам и воспитанникам семинарий в те годы разрешали поступать далеко не на все факультеты. Естественные науки в списке не значились. К тому же на физико-математический требовался экзамен по математике, а её в семинарии преподавали слабо.
Павлов пошёл на хитрость. Он подал прошение на юридический факультет, куда путь семинаристу был открыт. Юристом становиться он не собирался ни одного дня.
Прошло меньше месяца. 10 сентября 1870 года новый студент-юрист написал на имя ректора: «Рассудивши заниматься естественными науками, покорнейше прошу Ваше Превосходительство переместить меня с юридического факультета на физико-математический, по естественному отделению».
Через неделю ректор просьбу удовлетворил. На всё про всё ушло семнадцать дней с момента зачисления. Павлов стал студентом естественного отделения.
Радость длилась недолго. Столица оказалась городом дорогим и холодным, а денег у сына рязанского священника не было. Стипендии на первом курсе ему не полагалось. Жить приходилось на то, что удавалось заработать самому.
Он снова давал частные уроки, брался за переводы. В студенческой столовой, как рассказывают биографы, налегал главным образом на хлеб, который раздавали бесплатно. Для разнообразия мазал его горчицей, она тоже ничего не стоила.
Хлеб с горчицей, чужие квартиры, уроки за гроши и лекции, ради которых он всё это и затеял. Для молодого человека из провинции, который вчера ещё жил по семинарскому расписанию, такой город оказался испытанием. Историк Дэниел Тодес, автор большой биографии Павлова, пишет, что студент не справился с этой жизнью с первого захода. Ещё до конца первого учебного года он вернулся домой в Рязань. Диагноз по тем временам звучал так: нервное истощение.
Казалось бы, вот и конец истории. Семинарию бросил, университет не потянул, вернулся к отцу, который был против с самого начала.
Но после лета Иван поехал в Петербург снова. И на этот раз не один. Вместе с ним в столицу отправился младший брат Дмитрий, который поступал в университет изучать химию. С братом рядом дело пошло иначе. Дмитрий потом станет химиком, ассистентом у Менделеева, а в те годы братья просто держались друг за друга в большом чужом городе.
Учился Иван теперь хорошо. Со второго курса ему назначили стипендию, 180 рублей в год. На третьем курсе он уже получал императорскую стипендию, 300 рублей в год. Для вчерашнего семинариста, который ещё недавно обедал бесплатным хлебом, это было почти богатство.
Учиться было у кого. Павлов попал на факультет в его звёздные годы. Химию читали Дмитрий Менделеев и Александр Бутлеров, ботанику Андрей Бекетов, физиологию Филипп Овсянников и Илья Цион. «Это было время блестящего состояния факультета, — вспоминал Павлов. — Мы имели ряд профессоров с огромным научным авторитетом и с выдающимся лекторским талантом».
Главной специальностью он выбрал физиологию животных, дополнительной химию. А главным учителем стал Цион.
Илья Фаддеевич Цион был всего на несколько лет старше своих студентов. Павлов через много лет писал о нём так, как пишут не о преподавателе, а о чуде: «Мы были прямо поражены его мастерски простым изложением самых сложных физиологических вопросов и его поистине артистическою способностью ставить опыты. Такой учитель не забывается всю жизнь».
Именно у Циона Павлов научился работать руками. Физиолог того времени был наполовину хирургом: чтобы увидеть, как работает орган, его надо было открыть в живом организме и при этом не погубить. У Циона руки были виртуозные, и ученик перенял у него эту технику.
«Под его руководством я делал мою первую физиологическую работу», писал Павлов.
Первые опыты студента касались нервов гортани и того, как они влияют на кровообращение. Потом он взялся за вещь посложнее. Вместе с товарищем по университету Афанасьевым Павлов исследовал нервы, которые управляют работой поджелудочной железы.
Работа была тонкая. Поджелудочная железа спрятана глубоко, нервы к ней тонкие, и каждый опыт требовал точной и аккуратной операции на живом животном. Тут и пригодилась выучка Циона.
За исследование нервов поджелудочной железы Павлов и Афанасьев получили золотую медаль университета.
Пищеварение. Тот самый путь еды через тело, который мальчик когда-то разглядывал на картинке в книжке Льюиса. Круг, начатый в отцовской библиотеке, понемногу замыкался.
В мае 1875 года Павлов окончил университет. 6 сентября ему выдали диплом кандидата естественных наук за номером 2557.
Кандидат естественных наук мог бы на этом остановиться: место учителя, спокойное жалованье. Павлов в том же 1875 году поступил на третий курс Медико-хирургической академии. Зачем, он объяснил сам: «не с целью сделаться врачом, а с тем, чтобы впоследствии, имея степень доктора медицины, быть вправе занять кафедру физиологии».
И тут же честно добавил, что план этот казался тогда мечтой, «потому что о собственном профессорстве думалось как о чем-то необычайном, невероятном».
Он рассчитывал стать ассистентом у Циона, который читал физиологию и в академии. Не вышло: учитель вскоре покинул академию, а потом и Россию. Павлов пристроился помощником к профессору Константину Устимовичу в Ветеринарном институте. Потом попал в лабораторию при клинике знаменитого терапевта Сергея Боткина. В 1879 году он окончил академию, и работу его снова отметили золотой медалью.
Лаборатория у Боткина была бедная. Денег на опыты не хватало, и молодой физиолог годами работал, как он сам писал, «не разбирая, что мое, что чужое»: помогал другим, ставил чужие опыты, набивал руку. Там он защитил диссертацию о нервах сердца. Там же начал свои опыты по пищеварению.
Бедность не отпускала его ещё долго. «Вплоть до профессуры, в 1890 г., уже женатому и имевшему сына, в денежном отношении постоянно приходилось очень туго», вспоминал Павлов. И тут же, в своей манере, отмахивался: благодаря помощи товарищей и увлечению физиологией, «не скажу, чтобы это очень омрачало мою жизнь».
Профессором он стал только на сорок первом году жизни. Получил кафедру в Военно-медицинской академии и отдел физиологии в Институте экспериментальной медицины. Мальчик, упавший когда-то с помоста с яблоками, наконец получил собственную лабораторию.
Дальше были собаки, фистулы, чистый желудочный сок, добытый без вреда для животного, и больше десяти лет упорной работы над тем, как устроено пищеварение. В 1904 году Ивану Петровичу Павлову присудили Нобелевскую премию «за работу по физиологии пищеварения». Он стал первым русским учёным, получившим эту награду. Об условных рефлексах, которые сделают его имя известным каждому школьнику, мир заговорит позже.
Напоследок о той книжке с картинками.
В 1929 году Павлов, которому было уже под восемьдесят, приехал в Канаду, в Монреаль, в университет Макгилла. Там работал его давний ученик, физиолог Борис Бабкин. И у него старый учёный увидел экземпляр той самой книги Джорджа Генри Льюиса, «Физиологии обыденной жизни». Историки физиологии, пересказывая этот эпизод, пишут, что впечатление, оставленное книгой, было у Павлова живым и через шестьдесят с лишним лет. Он помнил её и картинку с пищеварительным трактом, которая когда-то так заворожила рязанского семинариста.
Если сложить его юность в одну строку, выйдет примерно так. Помост с яблоками и каменный пол. Долгая болезнь и игумен-крёстный, который выходил мальчика свежим воздухом и гимнастикой. Басни Крылова, выученные наизусть. Отцовское правило читать каждую книгу дважды. Книжка англичанина с картинками, найденная на отцовской полке. Семинария, брошенная почти у самого финиша, и огорчённый отец. Прошение на юридический факультет ради одного лишь входа в университет. Хлеб с горчицей в студенческой столовой. Возвращение домой в нервном истощении и второй заход вместе с братом. Учитель, который «не забывается всю жизнь». Золотая медаль за нервы поджелудочной железы.
Священником Иван Павлов так и не стал. Зато отцовскую науку он усвоил крепче любой другой. Каждую книгу читать дважды, а от выбранного пути не отступать, даже если против него выступает родной отец.
Басни Крылова, подаренные крёстным, так и пролежали на его письменном столе до конца жизни.
