Птица налетела на грейдер в семь утра, когда над полем ещё висел туман.
Ринат Хасанов сначала решил, что в стекло кабины швырнули тряпку. Чёрно-белое пятно хлопнуло крыльями у самого козырька, отвалило в сторону и тут же зашло снова, низко, со свистом, будто пикирующий самолёт из старого кино. Потом раздался крик, резкий, жалобный, на две ноты: «Чьи-вы! Чьи-вы!»
Ринат заглушил мотор и высунулся из кабины.
— Мужики! — крикнул он назад, туда, где урчал каток. — Тут какая-то ненормальная!
Бригада третью неделю расширяла обочину на дороге к Кривцову. Одиннадцать километров от райцентра, асфальт в заплатах, а по краям узкая полоса старого гравия, которую заказчик велел превратить в нормальную обочину, метр двадцать шириной, со щебнем и асфальтовым краем. Грейдер срезал грунт, самосвалы подвозили щебень, каток укатывал. Работа простая, если не считать сроков. Сроки горели.
Каток встал. С него спрыгнул Женя Сотников, двадцать семь лет, худой, в оранжевом жилете поверх толстовки и с наушниками на шее. Наушники он снимал только в столовой, за что в бригаде его звали Студентом. Сам он на прозвище не обижался. Он вообще редко на что-нибудь реагировал.
Птица кружила над ними и кричала не переставая. Теперь её можно было разглядеть: размером с голубя, спина тёмная, с зелёным металлическим отливом, как у жука-бронзовки, грудь белая, а на затылке тонкий загнутый хохолок, будто перо на старинной шляпе.
— Чибис, — сказал Женя.
— Кто? — переспросил Ринат.
— Чибис. Он не просто так орёт.
Женя прошёл вперёд, метров на десять от грейдера, туда, где старый гравий обочины сходил на нет и начиналось мокрое поле с редкой прошлогодней травой. Он шёл медленно, глядя под ноги, и вдруг остановился так резко, что Ринат, топавший следом, чуть не въехал ему в спину.
На гравии у самой кромки, в неглубокой ямке, выложенной сухими травинками, лежали четыре яйца. Оливково-бурые, в чёрных крапинах, чуть вытянутые, размером с крупный грецкий орех. Лежали они аккуратно, острыми концами внутрь, крестом, как лепестки. Если бы не этот порядок, их и заметить было бы трудно: крапчатая скорлупа сливалась с гравием так, что глаз проскакивал мимо.
Ринат присвистнул.
— Это ж я бы по ним через пять минут прошёл, — сказал он. — Отвалом.
Над головой снова свистнули крылья. Чибис спикировал на Женю, прошёл так низко, что шевельнул ему волосы, и заорал с новой силой.
— Отойдём, — сказал Женя. — Пусть сядет.
Они отошли к грейдеру. Через минуту с поля, из травы, семенящими перебежками вышла вторая птица, такая же, только хохолок покороче. Постояла, покачала головой, оглянулась на людей и опустилась на яйца, распушив перья.
— Их двое, — сказал Женя. — Одна сидит, второй охраняет.
Подъехали остальные. Михалыч, Анатолий Михайлович Дёмин, шестьдесят три года, водитель самосвала и главный балагур бригады, вылез из кабины, потянулся и спросил, чего стоим. Лёха Пономарёв, разнорабочий, сразу полез снимать на телефон. Птица-охранник кинулась на Лёху, и тот присел, прикрыв голову руками.
— Во даёт! — восхитился Михалыч. — Как наш технадзор. Тоже на всех орёт.
Прораба дожидались недолго. В половине восьмого по обочине, переваливаясь на ямах, подкатил серый уазик, и из него вышел Валерий Павлович Гущин. Пятьдесят семь лет, тридцать из них на дорогах, в синей рабочей куртке, с телефоном у уха. Телефон у Гущина звонил всегда, а в последнюю неделю не умолкал совсем.
— Да, Лариса Андреевна. Да, помню. Седьмое. Помню, — говорил он в трубку, подходя. — До свидания.
Он сунул телефон в карман и посмотрел на остановленную технику.
— Это что за перекур в полвосьмого? — спросил Гущин.
Ему показали. Он подошёл, глянул на птицу на гнезде, потом на вторую, которая уже кружила над ним и кричала своё «чьи-вы». Лицо у прораба не изменилось.
Сроки у бригады были такие. Асфальтовый завод дал им окно с третьего по седьмое июня. Пять дней, пять смен, горячая смесь машинами прямо с завода. Не успеют к седьмому, следующая очередь на смесь у завода в августе. А по договору обочину сдают седьмого, и за каждый день просрочки заказчик снимает деньги с участка. Сегодня было двадцать седьмое мая. Щебень надо было успеть отсыпать и укатать по всей длине до третьего. Тут не то что гнездо, тут лишнего обеда не было.
— Ну, чибис, — сказал Гущин. — У меня батя таких на пахоте в сторону откладывал, и ничего, садились. Ринат, возьми аккуратно, переложи в траву, метров на двадцать, и режь дальше. Птица найдёт, не маленькая.
Ринат посмотрел на яйца, потом на прораба, потом почему-то на Женю.
— Не найдёт, — сказал Женя.
Гущин повернулся к нему, будто только сейчас заметил.
— Что?
— Не найдёт, — повторил Женя. — Двадцать метров для неё всё равно что другое поле. Бросит. И в траве там вода, до канавы рукой подать.
— Сотников, — сказал прораб устало, — ты мне сейчас лекцию будешь читать? У меня завод, у меня Кротова звонит по три раза на дню. Не хочет Ринат, сам переложи. Ты у нас образованный.
— Не буду, — сказал Женя.
Стало тихо. Даже чибис на секунду замолчал, будто тоже ждал.
— Тогда садись на каток и работай, — сказал Гущин. — Ринат переложит.
Женя не ответил. Он снял с шеи наушники, сунул их в карман жилета, прошёл мимо прораба и встал на гравий, между ножом грейдера и гнездом. Встал спиной к птице, лицом к технике. Руки опустил.
Михалыч перестал улыбаться. Лёха опустил телефон.
— Сотников, — сказал Гущин тихо, и от этого тихого голоса бригада знала, что лучше бы он кричал. — Считаю до трёх. Или ты сейчас на катке, или едешь в контору за расчётом. Раз.
— Валерий Палыч, — сказал Женя, не двигаясь. — Считайте хоть до ста. Я тут постою.
— Два.
И тут Ринат, который всё это время сидел на подножке грейдера, встал, залез в кабину и вынул ключ из замка. Потом спустился и положил ключ на капот уазика, прямо перед прорабом.
— Я тоже здесь резать не буду, Валерий Палыч, — сказал Ринат. — Хоть расчёт, хоть что. У меня рука не пойдёт.
Гущин посмотрел на ключ. Потом на Рината. Потом на Михалыча.
— А ты чего молчишь? — спросил он.
— А я, Палыч, самосвал, — развёл руками Михалыч. — Мне где скажут, там и вывалю. Только ты сам посуди. Птица-то нашу щебёнку выбрала. Значит, хорошая щебёнка. Это ж, считай, знак качества.
Никто не засмеялся. Но и «три» прораб не сказал.
Он постоял ещё с полминуты, глядя себе под ноги. Птица-охранник заходила на него снова и снова, и один раз ударила крылом по кепке. Гущин даже не пригнулся.
— Грейдер на первый километр, режете оттуда, — сказал он наконец. — Каток за ним. Здесь до завтра никто ничего не трогает. Сотников, после смены ко мне.
Он забрал ключ с капота, отдал его Ринату, сел в уазик и уехал, не хлопнув дверью. Бригада знала: когда Гущин не хлопает дверью, дело серьёзное.
Весь день работали на другом конце участка, на первом километре, куда техника доползла через полчаса. Женя сидел на катке молча, в наушниках, и укатывал щебень так ровно, как, по словам Михалыча, не укатывал никогда. После обеда Лёха показал всем видео с телефона: чибис пикирует прямо в камеру, а за кадром визжит сам Лёха. Смеялись долго, и как-то легче стало.
К прорабу после смены Женя не пошёл. Гущин сам уехал в контору, а оттуда на совещание к заказчику.
Вечером Женя вернулся на седьмой километр пешком от остановки. Сел на обочине в двадцати шагах от гнезда, на свёрнутую куртку, и стал смотреть. Птица на гнезде сидела плотно, почти сливаясь с гравием, только белое горлышко выдавало. Вторая ходила по полю, клевала что-то в траве и время от времени взлетала, делая круг над ним.
Стемнело в начале одиннадцатого. Со стороны райцентра показались фары, и по обочине, переваливаясь на ямах, подъехал серый уазик.
Гущин вылез, подошёл и сел рядом, прямо на гравий. Достал из кармана два пирожка в бумажном пакете и протянул один Жене.
— Жена пекла, — сказал Гущин. — С капустой. Ешь, студент.
Женя взял. Какое-то время они молча жевали.
— Ты правда на биолога учился? — спросил наконец прораб. — Михалыч говорит.
— Три курса, — ответил Женя. — Биофак. У нас на втором курсе полевая практика была, на озере, птиц кольцевали. Я там чибисов впервые и увидел. Вот так же орали.
— И чего бросил?
— Не бросил. Отчислили, — сказал Женя и пожал плечами. — Я по ночам на складе работал, на жизнь. Зимнюю сессию завалил, с бюджета перевели на платное. А платить было нечем. Родители у меня в деревне, пенсия да огород. Думал, год поработаю, накоплю и восстановлюсь. Уже два года прошло.
Гущин кивнул. Помолчал.
— А если бы я тебя сегодня уволил? — спросил он.
— Уволили бы, — сказал Женя. — Я бы всё равно не поехал.
Прораб хмыкнул. Встал, отряхнул штаны, отошёл к уазику и достал телефон. Женя слышал, как он с кем-то говорит, негромко, но в ночной тишине над полем было слышно каждое слово.
— Бать, не спишь? Да знаю, что футбол. Слушай, вопрос один. Ты когда на пахоте чибисов откладывал, ты их на сколько откладывал?.. Как это не откладывал?.. Объезжал?.. А я помню, что ты в кепку яйца брал… Ну, на метр. На метр, понял. А если деваться некуда?
Отец Гущина, Павел Семёнович, восемьдесят один год, всю жизнь проработал трактористом в совхозе под Горелово. Сын звонил ему каждый вечер, но обычно в девять, а не в одиннадцатом часу ночи.
Женя не слышал, что ответил старик. Прораб долго слушал, потом сказал «ладно, бать, спасибо, спи» и вернулся к обочине.
— Батя говорит, объезжали, — сообщил он, снова садясь на гравий. — Всегда объезжали. Сдвигали разве что на метр, если лемех прямо на гнездо шёл. А я, выходит, полвека неправильно помнил. Мне лет семь было. Я только кепку и запомнил.
Над полем вдруг снова закричала птица, тонко и тревожно. Гущин поднял голову.
— Чего она?
— Лиса, наверное, ходит, — сказал Женя. — Или просто нас не любит.
— Правильно не любит, — сказал прораб.
Они просидели так до полуночи. А потом Гущин достал из уазика блокнот, включил фонарик на телефоне и стал рисовать. Схему участка, от первого километра до восьмого, гнездо крестиком на седьмом.
Утром он собрал бригаду у вагончика и показал блокнот.
План был такой. Обочину делают по всей длине, от первого километра до восьмого, кроме одного куска. Вокруг гнезда оставляют разрыв, сорок метров, по двадцать в каждую сторону. Разрыв огораживают колышками и красно-белой лентой, на расстоянии, чтобы птица видела людей, но не шарахалась. Самосвалы на этом отрезке по обочине не ездят, только по дороге, и не газуют. Асфальт с третьего июня кладут везде, кроме разрыва. А разрыв закрывают последним, седьмого, из последней машины смеси, вручную и маленьким катком.
— А если они к седьмому не вылупятся? — спросил Лёха.
— Сотников, сколько они сидят? — спросил прораб.
— Двадцать шесть, двадцать восемь дней, — сказал Женя. — Но я не знаю, когда она начала. Может, неделю назад. Может, три.
— Вот, — сказал Гущин. — Может, три. Если к седьмому не вылупятся, дырка стоит до августа, и за каждый день я плачу из своего кармана. Моя подпись, моё решение. Вопросы?
Вопросов не было. Михалыч только почесал затылок и сказал, что теперь у бригады два технадзора: один на «Ниве», а другой с хохолком.
Так птицу и стали звать: Технадзор.
Настоящий технадзор приехал двадцать девятого. Лариса Андреевна Кротова, инженер от заказчика, пятьдесят с небольшим, в светлом плаще и резиновых сапогах, с рулеткой в одной руке и папкой в другой. На участке её побаивались даже самосвалы. Она прошла вдоль новой обочины, промерила ширину в трёх местах, постучала каблуком по щебню, а потом упёрлась в красно-белую ленту.
— Это что? — спросила Кротова.
— Разрыв, — сказал Гущин.
— Вижу, что разрыв. Почему?
Прораб молча показал рукой. Кротова прищурилась, разглядела на гравии птицу, которая сидела, прижавшись к камням, и не шевелилась.
— Валерий Павлович, — сказала Кротова, — у меня в проекте нет графы «чибис». У меня есть обочина метр двадцать на всём протяжении. Разрыв я не приму.
В этот момент второй чибис заметил новое лицо и пошёл в атаку. Он прошёлся над самым плащом Кротовой, свистнул крыльями у уха и заорал так, что она уронила рулетку.
— Он всех новых так встречает, — сказал Женя, подавая ей рулетку. — Нас уже знает, а вас нет.
Кротова взяла рулетку, отряхнула с неё песок. Долго смотрела, как птица кружит над полем. Потом открыла папку.
— Сорок метров много, — сказала она. — Тридцать хватит.
Чибис снова зашёл на неё из-за спины, низко, с криком.
— Ладно, сорок, — сказала Кротова. — Пишите в журнал производства работ. Причину пишите как есть, человеческими словами. Я распишусь, что видела. Но седьмого я приеду принимать, Валерий Павлович. Седьмого.
— Понял, — сказал Гущин.
Она уехала. А вечером Лёха выложил в рабочий чат второе видео: Кротова роняет рулетку. Видео набрало больше сердечек, чем первое.
Дни пошли одинаковые и жаркие. Бригада работала от темна до темна, потому что сорок метров разрыва не отменяли остальных семи километров. Ринат обходил огороженный кусок грейдером так осторожно, как, по его же словам, объезжал только тёщин забор. Самосвалы Михалыча на седьмом километре ползли на первой передаче. Лёха начал было крошить птицам хлеб, но Женя сказал, что им нельзя, и Лёха стал вместо этого каждое утро докладывать в чат: «Технадзор на месте».
Птица привыкла к ним. Через неделю охранник перестал кидаться на оранжевые жилеты, только взлетал и делал круг, как будто пересчитывал. Зато на любую чужую машину, остановившуюся на обочине, он пикировал со всей яростью. Водители, которых теперь заворачивал Лёха с флажком, выходили посмотреть, почему на обочине лента. Кто-то фотографировал. Одна женщина из Кривцова привезла бригаде банку компота и спросила, не надо ли чего для птиц.
Женя приходил к гнезду каждый вечер, после смены. Садился на свою куртку, смотрел. Гущин приезжал через раз, всегда с пирожками. Разговаривали мало. Однажды прораб спросил, сколько стоит семестр на заочном. Женя назвал сумму. Гущин кивнул и больше не спрашивал.
Третьего июня пошёл асфальт.
Горячая смесь дымилась в кузовах, над дорогой висел сизый пар и тяжёлый запах битума. Асфальтоукладчик, огромный, жёлтый, гудящий, полз вдоль обочины и выкладывал за собой чёрную дымящуюся ленту, а за ним шёл каток Жени. К седьмому километру подошли на второй день к обеду. Укладчик встал перед лентой, как вкопанный. До гнезда оставалось двадцать метров. Птица на гравии не шелохнулась, только прижала хохолок.
— Сидит, — выдохнул Лёха.
— Сидит, — сказал Женя.
Асфальт положили до ленты и продолжили за ней, через сорок метров. Посередине остался кусок старого гравия с огороженным гнездом, будто остров в чёрной реке.
Вечером четвёртого Гущин позвонил Жене.
— Ну? — спросил прораб.
— Сидит, — ответил Женя.
Вечером пятого Гущин позвонил снова, в девять, а потом ещё раз, в половине одиннадцатого. Смеси на заводе оставалось на два дня.
Шестого Женя пришёл к гнезду в пять утра, ещё до смены. Взял с собой старый бинокль, который два года пролежал у него в рюкзаке, с тех самых полевых практик.
Сразу стало понятно: что-то изменилось. Птица на гнезде не сидела спокойно, как все эти дни. Она то приподнималась, то снова опускалась, заглядывала себе под грудь и тихо, совсем не так, как обычно, попискивала. Охранник не кружил над полем, а стоял рядом, в трёх шагах, и тоже смотрел вниз.
Женя навёл бинокль. На одном яйце, сбоку, темнела крошечная неровная дырочка. В ней что-то шевелилось. Женя не сразу понял, что это клюв.
Он позвонил прорабу в пять двадцать.
— Наклюнулся, — сказал Женя. — Первый.
— Еду, — сказал Гущин.
К семи на обочине стояла вся бригада. Никто не подходил ближе ленты. Бинокль передавали из рук в руки, и каждый, получив его, замолкал. К обеду вылупились двое. Мокрые, всклокоченные, серо-бурые в тёмную крапинку, с белым ошейничком, на длинных, непомерно длинных ногах. Мать укрывала их под собой, и они то и дело вылезали у неё из-под крыла и снова заползали обратно. К вечеру их было четверо.
Работали в тот день в полсилы, никто и не притворялся, что это не так. Михалыч раз шесть подъезжал на самосвале будто по делу, глушил мотор и смотрел в бинокль. Ринат принёс из дома складной стульчик. Лёха в чат ничего не писал, потому что не мог выбрать, какое из сорока видео лучше.
Около шести вечера к ленте подкатил уазик. Гущин обошёл его и открыл пассажирскую дверь. Из машины медленно, держась за поручень, выбрался сухой высокий старик в пиджаке поверх клетчатой рубашки и в выцветшей кепке.
— Батя мой, — сказал прораб бригаде. — Павел Семёнович. Попросился посмотреть.
Старик подошёл к ленте, опёрся на колышек и долго смотрел на гнездо. Птенцы как раз выбрались погреться на вечернее солнце и стояли, покачиваясь, возле матери, будто четыре пушистых шарика на спичках.
— Ишь, — сказал Павел Семёнович. — Все четверо. Хорошо сидела.
Он снял кепку, повертел её в руках и вдруг рассмеялся, по-стариковски, одними глазами.
— Валерка, — сказал он сыну, — кепку-то не бери. Не надо в кепку.
— Не возьму, бать, — сказал Гущин.
Потом Павел Семёнович нашёл глазами Женю, которого ему, видно, заранее описали, подошёл и протянул руку. Рука была сухая и неожиданно крепкая.
— Ты, что ли, встал? — спросил старик.
— Я, — ответил Женя.
— Правильно встал, — сказал Павел Семёнович. — Мы на тракторе всегда объезжали. Лемех приподымешь, и дальше. А у вас лемехов нету, у вас асфальт. Его не приподымешь.
Седьмого утром птенцы ушли.
Женя знал, что так будет. Птенцы чибиса покидают гнездо почти сразу, как обсохнут, и родители уводят их туда, где корм, на мокрый луг. Но всё равно никто не был готов к тому, как это выглядело. В девятом часу мать поднялась с гнезда, отошла на несколько шагов в сторону поля и позвала. Тихо, на одну ноту. И четыре крапчатых комочка на длинных ногах побежали за ней по гравию, спотыкаясь, падая, поднимаясь, смешно и деловито, гуськом. Отец шёл сзади и чуть сбоку, как конвой.
Как раз в этот момент со стороны райцентра подошла последняя машина горячей смеси. Водитель хотел развернуться к ленте, но Лёха поднял перед ним флажок.
— Стой, — сказал Лёха. — Пешеходы.
Водитель высунулся из кабины, увидел, что происходит, и заглушил мотор.
Бригада стояла вдоль кромки нового асфальта. Шесть человек в ряд, молча: пятеро в оранжевых жилетах и водитель с завода, который тоже вылез посмотреть. Птенцы добрались до края гравия, до травы, нырнули в неё один за другим и пропали. Только мать ещё раз показалась над травой, оглянулась и тоже скрылась.
Михалыч отвернулся и долго тёр глаз рукавом.
— Пыль, — сказал он, хотя пыли не было. — Асфальтовая.
Разрыв закрыли за один день. Руками, лопатами, маленьким катком. Смесь остывала, работали быстро и без перекуров. Женя, прежде чем по старому гравию пошла первая лопата, сходил на то место и нашёл гнездо: пустую ямку в травинках и кусочки крапчатой скорлупы. Скорлупу он собрал в спичечный коробок и положил в карман.
Кротова приехала к пяти. Походила вдоль новой обочины, промерила ширину, постояла у бывшего разрыва, где свежий асфальт был ещё чуть темнее остального. Потом села в свою «Ниву», открыла дверь и стала ждать.
Закончили в начале десятого, при свете фар. Кротова прошла весь отрезок с рулеткой, вернулась и расписалась в акте, положив папку на капот уазика.
— Седьмое, — сказала она, показывая дату. — Как договаривались.
— Как договаривались, — сказал Гущин.
— В журнале вашу запись я тоже подписала, — добавила Кротова. — Причину вы написали как есть. «В связи с гнездованием чибиса». Я её в отчёт перенесла. Пусть в управлении почитают.
Конверт Женя получил на следующее утро, у вагончика, перед тем как бригада переезжала на новый объект.
Гущин вынес его из вагончика и протянул без всякой торжественности, как путевой лист. Обычный белый конверт, толстый. Женя открыл и увидел деньги, сложенные разными купюрами, мятыми и новыми, и сложенный вчетверо лист.
— Это что? — спросил Женя.
— Семестр, — сказал прораб. — На заочном. Ты сумму сам называл. Скидывались всей бригадой, я добавил, сколько не хватило. И характеристика с участка, для деканата. Я её три раза переписывал, так что не потеряй.
Женя стоял с конвертом в руках и молчал. Наушники висели у него на шее, и он зачем-то потрогал их, будто проверял, на месте ли.
— Валерий Палыч, я не могу…
— Это не подарок, Сотников, — перебил Гущин. — Это в долг. Отдашь, когда диплом получишь. А на следующее лето у меня на участке будет свой специалист по птицам. С бумагой. Чтобы Кротовой было что в отчёт писать.
— Бери, Студент, — сказал Михалыч из кабины самосвала. — Палыч такой добрый раз в тридцать лет бывает. Следующего раза можешь не дождаться.
Среди купюр в конверте Женя потом нашёл ещё одну, отдельно, сложенную пополам. На ней мелким, аккуратным инженерным почерком было написано: «На графу „чибис“. Л. А. К.».
Через неделю бригада возвращалась с нового объекта через Кривцово. Самосвал Михалыча шёл первым, Женя сидел рядом с ним в кабине, с опущенным стеклом. На седьмом километре, над сырым лугом за новой обочиной, поднялась чёрно-белая птица, развернулась против ветра и закричала им вслед знакомое, на две ноты:
— Чьи-вы! Чьи-вы!
Михалыч высунул локоть в окно, сбросил газ и крикнул в ответ, на весь луг:
— Наши!
Женя засмеялся. А в кармане у него, в спичечном коробке, тихо постукивали кусочки крапчатой скорлупы.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
