Фабрике в Пау-Гранди принадлежал весь посёлок, и это не фигура речи.
Ткацкое производство встало здесь в 1878 году, а к двадцатым-тридцатым годам компания «Америка Фабрил», в которую это производство вошло, была самой крупной текстильной компанией Бразилии. Фабрика строила рабочим дома. Фабрика держала лавку, клуб и футбольное поле за забором. Человек рождался в фабричном доме, шёл в фабричный цех, а по воскресеньям выходил играть за фабричную команду, и другого сценария жизни в Пау-Гранди просто не было предусмотрено.
Сам посёлок городом не был и не собирался. Это округа Маже, глухой угол штата Рио-де-Жанейро: лес, речка, красная пыль, ряды одинаковых домов и труба над крышами. До Рио-де-Жанейро оттуда ехали поездом, и ездили редко.
28 октября 1933 года в семье Амаро и Марии Каролины дус Сантус родился пятый ребёнок. Мальчика записали Мануэлом.
С датой, кстати, вышла путаница, которая тянется до сих пор. В метрике стоит 18 октября: отец ошибся, когда регистрировал сына. Ошибку так и не поправили, и на официальном сайте «Ботафого» день рождения Гарринчи до сих пор указан по бумаге, а не по жизни.
А дальше начинается то, из-за чего эту биографию вообще рассказывают.
С телом ребёнка было не в порядке почти всё сразу. Косоглазие. Искривление позвоночника. Смещение костей таза. Ноги вывернуты в разные стороны: одна колесом наружу, другая внутрь. И главное: одна нога короче другой примерно на шесть сантиметров.
Здесь источники расходятся, и честнее сказать об этом прямо. Английская и португальская энциклопедии пишут, что короче была правая. Русская версия и часть бразильских публикаций утверждают обратное. Шесть сантиметров разницы не оспаривает никто, а вот какая именно нога, биографы называют по-разному, и проверить это сегодня уже не по чему.
Не установлена и причина. По одной версии всё это врождённое. По другой, которую тоже держат в справочниках как возможную, дело в перенесённом в раннем детстве полиомиелите. Точного ответа нет.
Зато известен вердикт. Врач, осмотревший мальчика, записал его калекой.
В бразильской прессе эту историю пересказывают ещё жёстче: близким объясняли, что радоваться нужно уже тому, что ребёнок вообще научится ходить, а про бег и любые нагрузки речи не идёт вовсе. Врачи-ортопеды, которых спрашивали об этом много лет спустя, добавляли ещё одну деталь, совсем горькую: в первые годы жизни такую деформацию можно было поправить обычным корректирующим аппаратом. Только в фабричном посёлке никто ребёнка ни к какому ортопеду не возил.
Лечить его было некому и не на что. Пятый ребёнок в многодетной семье, где отец работал охраной на заводе и крепко пил, а мать тянула всех разом.
Имя мальчик себе потом поправил сам. Подростком он добавил второе имя, Франсиску, потому что Мануэлов дус Сантусов в округе было столько, что путались все, включая почту. Так и получился тот самый Мануэл Франсиску дус Сантус, которого в мире знают под четырьмя слогами, не имеющими к паспорту никакого отношения.
Прозвище дала старшая сестра.
Здесь снова две версии, и обе ходят по книгам. По одной сестру звали Розой, и она назвала брата так потому, что он был мелкий и хрупкий, меньше всех сверстников на улице. По другой сестру звали Терезой, а повод был другой: мальчишка целыми днями пропадал в лесу, ловил маленьких птиц и так похоже свистел по-птичьи, что сестра однажды сказала ему, что он и сам скоро станет гарринчей.
Гарринча в тех местах — это крапивник. Птица размером с кулак, невзрачная, быстрая и настолько вёрткая, что поймать её считается делом почти безнадёжным.
К четырём годам прозвище приклеилось намертво, и своим настоящим именем его больше не называл никто.
Детство у него было лесное. Он уходил в заросли за посёлком, собирал дикие бананы с резким запахом и всё, что попадалось съедобного, и таскал это на рынок продавать, потому что деньги в доме были нужны всегда. Ловил птиц. Купался в речке. Возвращался затемно.
А ещё было поле.
Не стадион, конечно. Разбитая площадка с проплешинами, на которой мальчишки Пау-Гранди играли с утра до ночи. Туда он сбегал из дома. Потом, когда появилась работа, стал сбегать и с работы.
19 ноября 1947 года, в четырнадцать лет, Мануэл дус Сантус устроился на «Америка Фабрил» помощником прядильщика.
Тем, кто не стоял в прядильном цехе, стоит представить это место буквально. Ряды машин от стены до стены. Гул, в котором человека рядом не слышно. Хлопковая пыль, висящая в воздухе так плотно, что к концу смены она лежит на волосах и на ресницах. И жара, потому что окна в таких цехах не открывают: сквозняк рвёт нить.
Помощник прядильщика в этой иерархии стоял в самом низу. Его дело — таскать, подавать, снимать полные катушки и ставить пустые, связывать оборванную нить, мести под машиной. Никакой квалификации, никакого будущего, зато твёрдая запись в фабричной книге и фабричный дом над головой.
На фабрике у него завелись два приятеля, которых в биографиях называют по прозвищам: Свинг и Пинсел. С ними он начал выпивать, и дружбу эту не растерял даже в те годы, когда его лицо знала вся страна.
Работник из него, если говорить честно, вышел никакой.
Он опаздывал. Он исчезал с рабочего места. Он уходил с середины смены, потому что на поле уже кто-то пинал мяч. В какой-то момент фабрика не выдержала и уволила его за лень.
А потом взяла обратно.
За него попросил человек, отвечавший за заводскую футбольную команду, и это, пожалуй, самая точная деталь во всей ранней биографии Гарринчи. У прядильной машины подросток был бесполезен и легко заменим. На поле он был нужен. Фабрика содержала команду, команда играла с командами соседних фабрик, за эти матчи болел весь посёлок, и терять из-за прогулов лучшего крайнего дирекции было жальче, чем терпеть плохого помощника прядильщика.
Так и договорились: он числился на фабрике и играл за фабрику.
Чтобы понять, чего стоила эта договорённость, надо представить себе воскресенье в фабричном посёлке. Всю неделю люди дышали хлопковой пылью, а в выходной шли на поле смотреть, как их команда играет с командой соседней фабрики. Другого зрелища не было. Приходили семьями, с детьми, с едой, занимали места у самой бровки. Проигрыш соседям обсуждали потом на смене всю неделю, а выигрыш всю неделю праздновали. В этой системе координат хороший крайний нападающий был фигурой поважнее мастера цеха.
Играл он сначала за детский состав. С шестнадцати лет его стали ставить во взрослую команду «Пау-Гранди». В первом же матче за взрослых, против команды «Крузейро-ду-Сул», он забил несколько мячей, а его команда выиграла с разгромным счётом.
Ставили его на правый край, и не потому, что там было его место, а потому что привычную позицию в центре уже занимали другие. Место, придуманное от нехватки людей, оказалось тем самым местом, на котором он потом переделал мировой футбол.
В посёлке про него быстро стали рассказывать байки, и одна разошлась дальше остальных. В матче против «Раис-да-Серра» при нулевом счёте он взял мяч в собственной штрафной, прошёл с ним всё поле, обыграв по дороге всю команду соперника, и вместо того чтобы забить самому, откатил мяч партнёру. Матч закончился со счётом 6:0.
Тренер команды, Карлос Пинто, при этом долго не выпускал его в основном составе. Причина называется всё та же: ноги.
Люди смотрели на то, как этот парень стоит, и не могли поверить в то, как он бежит. Стоял он криво. Ходил вразвалку, чуть подволакивая. А когда начинал движение с мячом, соперник дважды покупался на корпус, уходивший в одну сторону, пока мяч уходил в другую.
Механику этого обмана потом разбирали тренеры и врачи. Колени у него были сведены неправильно, обе ноги гнулись в одну сторону, и оттого его центр тяжести вёл себя не так, как у любого другого человека на поле. Защитник за годы тренировок выучивает читать корпус соперника: корпус пошёл влево, значит и мяч пойдёт влево. С этим игроком правило переставало работать, потому что у него корпус мог валиться в одну сторону, а опорная нога уже несла его в противоположную. Всё, что врачи в детстве называли дефектом, на поле превратилось в движение, которое никто не мог просчитать.
При этом он никогда не убегал от защитника сразу. Наоборот, шёл прямо на него и ждал, пока тот приблизится, будто ему было интересно посмотреть на человека вблизи.
Между тем жизнь шла своим чередом и никакого футбольного будущего не предполагала.
В июне 1949 года умерла мать. Умерла от инфекции после родов, оставив дом на детей и на отца, который пил всё сильнее. Шестнадцатилетнему Мануэлу это подломило что-то важное, и вспоминали об этом потом все, кто писал его биографию.
В 1952 году он женился. Жену звали Наир Маркес, и работала она на той же самой «Америка Фабрил». Свадьба фабричного парня и фабричной девушки, дом от фабрики, смены в цеху, воскресный футбол за заводскую команду.
К девятнадцати годам у Гарринчи было ровно это: жена, ребёнок, койка в фабричном доме, запись «помощник прядильщика» и репутация человека, который прекрасно играет по воскресеньям и отвратительно работает по будням.
В большие клубы он, конечно, пробовался. И везде получал от ворот поворот.
В «Васко да Гама» просмотр не состоялся вовсе. Парень приехал из посёлка без бутс, и смотреть его никто не стал: приходи со своей обувью.
В «Сан-Кристоване» до поля дело дошло. Его погоняли минут десять, посмотрели и велели подождать решения до вечера. Ждать он не стал. Испугался чужого города, чужих людей и того, что останется ночевать неизвестно где, сел на последний поезд и уехал в Пау-Гранди. Назавтра он не вернулся.
Про другие клубы биографы рассказывают по-разному: где-то называют «Фламенго», где-то «Флуминенсе», и сходятся эти списки не везде. Зато формулировка причины везде одна, и на официальном сайте «Ботафого» её приводят без всякой дипломатии: его отвергали из-за кривых ног и искривления позвоночника.
Селекционеру начала пятидесятых этот кандидат выглядел приговором. Двадцати лет нет, тело перекошено, рост невелик, образования никакого, работает на фабрике, живёт за городом, обуви своей не имеет.
Здесь эта история должна была закончиться. Тысячи таких историй так и кончались.
А потом в Пау-Гранди приехал человек по имени Арати.
Арати был игроком «Ботафого», и приехал он в посёлок не искать таланты, а судить праздничный матч, дело обычное и почти шефское. Ему предстояло провести обычную деревенскую игру, получить за это благодарность и уехать.
Вместо этого он полтора часа смотрел, как местный крайний забивает четыре мяча за одну игру.
Вернувшись в Рио, Арати стал говорить в клубе про парня из Пау-Гранди. Ему не верили. В клубах такие рассказы слышат каждую неделю. По одной из версий, Арати в конце концов сам купил парню форму и бутсы, чтобы того хотя бы не завернули на входе, как завернули в «Васко».
10 июня 1953 года девятнадцатилетнего помощника прядильщика привезли на тренировку основного состава «Ботафого».
Тренировал команду Жентил Кардозо, человек в бразильском футболе известный, тренер с характером и на язык острый. Форму новичку выдали запасную, с номером семь. Поставили на правый край.
А в защиту против него вышел Нилтон Сантос.
Про Нилтона Сантоса нужно объяснить отдельно, иначе вся сцена рассыпается. Это был левый защитник сборной Бразилии, один из лучших защитников мира на тот момент, игрок, который переписал само представление о том, что крайний защитник может делать в атаке. Его знала в лицо переполненная «Маракана». Через пять лет он поднимет над головой Кубок мира, а стадион «Ботафого» в конце концов назовут его именем.
Ему поручили посмотреть парня из посёлка. Обычная процедура: защитник сборной за десять минут показывает новичку, где у профессионального футбола потолок, и новичок уезжает домой.
Сам Нилтон Сантос вспоминал начало той тренировки так: «Я увидел какого-то странного парня, всего кривого, и подумал: ещё один пришёл потренироваться».
Мяч пошёл на правый край.
Дальше, по рассказу самого защитника, случилось вот что: «Оказалось, нет. Качнул корпусом и прошёл меня несколько раз».
Приём был один и тот же, простой до наглости: качок корпусом в одну сторону и мяч, проброшенный сопернику между ног. Первый раз это можно списать на невезение. Второй раз защитник сборной уже знал, чего ждать, и всё равно не успел. Потом было в третий раз.
На поле повисло то самое молчание, которое бывает, когда все всё поняли, но никто ещё не сказал вслух.
После тренировки Нилтон Сантос пошёл к тренеру. И сказал про новичка то, что в «Ботафого» повторяют до сих пор: «Парень — чудовище. Считаю, надо его подписывать. Пусть лучше он будет с нами, чем против нас».
Эта фраза ходит в нескольких вариантах, и второй, более едкий, любят в Бразилии даже больше: «Подпишите этого человека, я не хочу позориться так на полной „Маракане“».
Смысл в обеих версиях один. Защитник сборной страны публично признал, что фабричный парень из Пау-Гранди оставил его в дураках, и вместо того чтобы замять эту историю, пошёл просить за него.
«Ботафого» подписал контракт. По бразильским источникам, клуб заплатил за игрока две тысячи крузейро, сумму по тем временам смешную.
21 июня 1953 года Гарринча вышел в товарищеском матче против «Авелара», и «Ботафого» выиграл 1:0.
А 19 июля состоялся его первый официальный матч, против «Бонсусессо». Игра шла тяжело, соперник вёл 2:1, и новичок сравнял счёт с пенальти. К финальному свистку «Ботафого» выиграл 6:3, а на счету дебютанта было три мяча.
Наутро газеты писали уже про него.
А он остался жить в Пау-Гранди.
Это, пожалуй, самое неожиданное в его биографии после самой биографии. Человек, подписавший контракт с одним из сильнейших клубов Рио, не перевёз семью в город и не снял квартиру поближе к базе. Он продолжал жить в посёлке, в доме, который давала фабрика, и ездить на тренировки поездом. Приятели с фабрики, Свинг и Пинсел, остались его приятелями. В посёлке он по-прежнему был Мане, соседский парень, который в детстве таскал на рынок дикие бананы.
В клубе к этому долго привыкали. Игрок опаздывал, игрок пропадал, игрока приходилось искать. Зато на поле спорить с ним не мог никто, и «Ботафого» терпел ровно так же, как терпела фабрика, и по той же самой причине.
Дальше всё пошло очень быстро. Двенадцать сезонов в «Ботафого». Сборная. И 1958 год, чемпионат мира в Швеции, где в первых двух матчах его на поле не выпускали вовсе.
15 июня 1958 года Бразилия играла со сборной СССР, и первые три минуты этого матча в футбольной литературе разбирают до сих пор покадрово.
Лучше всего их описал человек, стоявший в тот день в советских воротах. Лев Яшин вспоминал: «Уже на первой минуте с виду нескладный Гарринча каким-то невообразимым финтом уложил на траву Кузнецова, промчался с мячом по краю и пробил так, что мяч, ударившись в стойку ворот, отлетел в центральный круг».
На второй минуте после его передачи каркас советских ворот проверил Пеле. На третьей минуте Вава открыл счёт, и мяч ему опять выкатил тот же правый крайний. Матч закончился 2:0.
Через две недели Бразилия впервые стала чемпионом мира. Через четыре года, в Чили, она выиграла второй титул, и там, после травмы Пеле, команду на своих кривых ногах вытащил именно он.
Поэт Винисиус де Мораес написал про него сонет и назвал его ангелом с кривыми ногами. Прижилось и второе прозвище, которое дал ему тот же поэт: Радость народа.
Конец у этой жизни был тяжёлый, и рассказывать о нём подробно не стоит. Гарринча умер 20 января 1983 года, в сорок девять лет. Причиной газеты называли цирроз печени, а болезнь, которая его к этому привела, он, по общему мнению биографов, привёз из Пау-Гранди вместе со всем остальным: пить в посёлке начинали рано, и отец его умер от того же.
Хоронили его в Пау-Гранди. Траурная процессия шла от «Мараканы» до посёлка, и вдоль дороги стояли люди. На могильной плите написали: «Здесь покоится тот, кто был Радостью народа».
Его вернули туда, откуда он вышел. В посёлок с фабрикой, красной пылью и разбитым полем за забором.
А теперь стоит вернуться к началу и посмотреть, из чего вообще сложилась эта биография.
Мальчика, которого врач записал калекой, никто не лечил, и аппарат, способный выправить ноги за пару лет, ему не надели просто потому, что в посёлке этим не занимались. Именно эти невыправленные ноги потом и оказались его главным оружием: корпус у него уходил в сторону, в которую у нормально сложенного человека уходить не должен, и защитники читали движение неправильно.
На фабрику он попал в четырнадцать лет не по призванию, а потому что других мест в Пау-Гранди не было. Уволили его за лень, а вернули не из жалости, а ради заводской команды.
На правый край его поставили от нехватки людей.
В «Сан-Кристоване» его не дождались, потому что он испугался ночевать в чужом городе и уехал последним поездом.
А человек, который в итоге вытащил его из посёлка, приехал туда не за талантами, а судить праздничный матч.
И последнее, самое неудобное. Между просмотром, где его завернули, и просмотром, где его взяли, парень не стал ни здоровее, ни техничнее. Он был тот же самый. Просто в первом случае на него смотрели глазами человека, оценивающего ноги, а во втором против него выпустили того, кто мгновенно понял, что происходит, и не постеснялся сказать об этом вслух.
А вы за свою жизнь встречали такого человека, как Нилтон Сантос, который вместо того, чтобы замять собственный позор, пошёл и попросил за того, кто его опозорил?
