Двор был самый обыкновенный. Такие дворы в Милане тогда стояли сотнями.
Трёхэтажный дом с наружными галереями вдоль этажей, серо-ореховая штукатурка, общий двор посередине, общая лестница, общая жизнь на виду у всех соседей сразу. По-итальянски такие дома называют «casa di ringhiera», дом с перилами: кухня выходит на галерею, бельё сушится над головой у прохожего, и ссору на третьем этаже слышит весь первый. Семья, о которой пойдёт речь, жила на первом.
Мальчику было четыре года, и во дворе он валялся в пыли, потому что больше там особо нечем было заняться.
Про этот день он потом рассказывал в интервью сам, и рассказывал странно для человека, которого вся Европа знает как весёлого хулигана со сцены. Он говорил: «Искра случилась, когда в четыре года, играя во дворе дома номер 14 по виа Глюк, я увидел солнечный луч».
Себя тогдашнего он описывал так: «На мне были короткие штанишки, все грязные, они были мне велики. Одна лямка спущена, другая на месте, как носят только уличные мальчишки. Босой. Взлохмаченный, со щеками в румянце».
А дальше в его пересказе идёт то, что обычно в биографиях не пишут: «Пока я катался по земле, я остановился и лёг, раскинув руки и ноги, и смотрел на луч солнца, который освещал двор. Я склонился и поцеловал этот луч».
Шёл 1942 год.
Адрес у двора был такой: Милан, виа Кристофоро Глюк, дом 14. Через двадцать четыре года этот адрес будет знать вся Италия, а потом ещё десяток стран, где песню переведут на свой язык. Пока же это была окраина: район Греко, у Понте-Сезево, в получасе ходьбы от Центрального вокзала, с железной дорогой поблизости и городом, который ещё только подбирался сюда своими новостройками.
Родителей звали Леонтино Челентано и Джудитта Джува. Оба родом из Фоджи, с юга, из Апулии. Как сотни тысяч южан тех лет, они поехали на север за работой: сначала Пьемонт, потом Ломбардия, потом Милан и вот эта квартира на первом этаже. Мать шила.
Детей в семье было пятеро, и Адриано был последним. Старшая сестра Роза родилась в 1917 году, брат Алессандро в 1920-м, сестра Мария в 1923-м. К моменту его рождения Розе шёл двадцать первый год: разница между старшей и младшим была такая, что она годилась ему в матери.
Была и ещё одна сестра, Адриана. Она родилась в 1925-м и умерла в 1934-м, девяти лет от роду, от лейкемии. Мальчика, появившегося на свет через четыре года после её смерти, назвали Адриано. Так объясняют это имя итальянские биографы, и никакого другого объяснения в источниках не встречается.
Матери к тому времени было хорошо за сорок. Поздний ребёнок в большой небогатой семье, пятый по счёту, названный в память об умершей девочке, которую он никогда не видел.
Жили тесно и считали каждую лиру. В доме с галереями иначе и не бывало: одна комната на всех, кухня на проходе, вода и уборная общие на этаж. Зато двор был полон детей, и никому из них не приходило в голову, что живут они как-то не так. Все соседи жили точно так же.
Про виа Глюк потом напишут много красивого: что кругом были луга, что за домом начинались поля, что город был где-то далеко. Соседи, которых журналисты расспрашивали много лет спустя, эту картинку аккуратно поправляют.
Один из них сказал прямо: зелень начиналась не у самого дома, а чуть дальше, где-то у одиннадцатого номера по виа Брускетти. Там стоял сад при доме, куда местная детвора лазила за овощами, и вот это уже была настоящая трава.
Развлечения во дворе были соответствующие. Главным считалась «олимпиада сточных канав»: пятьсот метров по подземным трубам, в полной темноте, наперегонки. Судя по воспоминаниям, младший Челентано выигрывал часто. Ещё во дворе боксировали, и его постоянным соперником был другой мальчишка, тоже Адриано. Ещё ходили драться стенка на стенку с ребятами с виа Понте-Сезево. Ещё играли в футбол, всерьёз, до ссадин.
А летними вечерами во дворе становилось тихо и хорошо. Дядья выносили стулья прямо на тротуар и играли на мандолинах, и это продолжалось, пока не темнело совсем.
Музыка в его жизни началась оттуда, с тротуара под окнами, а вовсе не с пластинок.
Потом пришёл 1951 год. В том году умер отец, Леонтино Челентано. Адриано было тринадцать. Мать осталась вдовой с детьми, и дальше подростка тянули она и старшая родня.
Школа у него закончилась ещё раньше. Итальянские биографии пишут об этом одинаково скупо: окончил начальную и учиться дальше не стал. Русские пересказы обычно называют цифру двенадцать. Точный возраст в разных источниках плавает, а факт один: к тому времени, когда его ровесники сидели за партой, он уже ходил на работу.
Работ этих было несколько, и перечисляют их в разнобой: где-то пишут про мелкие подработки вообще, где-то добавляют то одно ремесло, то другое. Проверяемым остаётся ровно одно, и его называют все без исключения.
Часовая мастерская.
Лавка находилась на виа Чезаре Корренти, у колонн Сан-Лоренцо, в районе Порта-Тичинезе. Это другой конец города от виа Глюк, и добираться туда подростку приходилось через весь Милан: с северной окраины в старую южную часть, мимо собора, на трамвае, который в те годы ходил как придётся.
Милан начала пятидесятых вообще был городом на стройке. С юга ехали такие же семьи, как его собственная, за работой на заводах; на окраинах поднимались длинные жилые корпуса, вчерашние пустыри резали улицами, огороды закатывали в асфальт. То, что потом назовут итальянским экономическим чудом, для мальчишки с виа Глюк выглядело просто: каждый год за окном становилось на один дом больше и на одну поляну меньше.
Работа была тихая до странности. Лупа в глазнице, пинцет, бархотка, разложенные по порядку колёсики, пружины и камни, каждый из которых меньше ногтя и любой из которых, если уронить, ищется потом полчаса на полу. Часовщик сидит, не разгибаясь, часами, дышит через раз над раскрытым механизмом и слышит только собственные щипчики и ход десятка ходиков на стене. Мальчишке, который во дворе бегал по канализационным трубам наперегонки, досталось ремесло, требующее полной неподвижности.
Ремесло, однако, прижилось намертво. Много лет спустя, уже будучи человеком, чьи пластинки считают на десятки миллионов, он сказал газете La Repubblica: «Моим первым ремеслом было часовое дело, и я думаю, в этом была часть моей судьбы». И добавил про то, чем занялся потом: «Профессия певца потом обязывает меня относиться ко времени очень внимательно».
Часы он чинит и реставрирует до сих пор, в свободное время, и это не легенда поклонников, а то, что он сам подтверждал в интервью не раз.
Примерно в те же тринадцать лет семья съехала с виа Глюк. Уехали в центр, к родне, и для мальчишки это оказалось событием куда более тяжёлым, чем можно подумать про обычный переезд внутри одного города.
Он вспоминал об этом коротко и без всякого кокетства: «плакал не переставая». И каждый день сбегал обратно, на свою улицу, к своему двору, к своим соседям.
В пятнадцать он взял в руки гитару. Играть толком не умел, учителя у него не было, зато терпения после часовой мастерской хватало.
В 1955 году приятель принёс ему пластинку на сорок пять оборотов. На ней был Билл Хейли и вещь под названием «Rock Around the Clock», та самая, что звучала в американском фильме про трудных подростков и в тот год свела с ума пол-Европы. В итальянских биографиях называют даже имя приятеля: Нанни Интроини.
Про свои первые выступления он рассказывал без прикрас. Вот как это звучало в его собственном пересказе: «Я начал с подражаний. Тогда рок-н-ролл был новинкой, и тот, кто его пел, пробивался, даже если делал это плохо. Я изображал Билла Хейли, дурачась с друзьями в танцевальном зале на виале Дзара».
Танцевальный зал на окраине, приятели, ломаный английский, которого он не знал вовсе и в котором выкручивался как мог, придумывая слова на слух. Начало было именно таким.
В 1956 году появилась группа. Назвали её Rock Boys. Играли три брата Ратти: Франко на гитаре, Марко на басу, Джанкарло на барабанах. Вторую гитару взял Ико Черутти, парень, недавно перебравшийся в Милан из Турина.
Репертуар собирали из американских вещей, и с текстами поступали просто: раз английского никто толком не знал, слова переделывали по созвучию. Получалось бойко и держалось на энергии, а не на грамматике.
Дебютировали Rock Boys в 1956-м в миланском заведении «Анкора». Потом перебрались в клуб «Санта-Текла», а это уже был адрес известный: туда ходила молодёжь со всего города слушать музыку, которой в Италии до того не было.
В «Санта-Текле» вечера шли до глубокой ночи, зал был тесный, публика молодая и заводная, и на маленькой сцене между танцами показывали ещё и короткие комические номера. Певец, у которого от природы оказалось резиновое тело и полное отсутствие страха выглядеть смешным, пришёлся там кстати.
Платили за такие вечера немного, а расходились под утро. Днём надо было опять садиться за механизмы, и как долго он совмещал одно с другим, биографы не уточняют. Зато понятно, откуда взялась его сценическая манера: она выросла не из школы вокала, которой не было, а из тесного подвала, где надо было перекричать шум, перетанцевать соседа и удержать зал, стоящий к тебе вплотную.
Там его и заметил человек по имени Бруно Доссена.
Доссена был танцором буги-вуги и чемпионом мира по акробатическому рок-н-роллу, а к весне 1957-го затеял вещь по тем временам неслыханную: первый в Италии, да и вообще первый в Европе фестиваль рок-н-ролла. Оркестров он набрал сколько угодно. А вот с певцами вышла заминка: петь эту музыку в стране почти никто не умел.
Сам Челентано рассказывал об этом так: «Он слышал, как я пою в „Текле“, и во что бы то ни стало захотел, чтобы я участвовал, потому что среди множества оркестров, которые там играли, я был единственным рок-певцом».
Фестиваль назначили на 18 мая 1957 года в Палаццо дель Гьяччо, миланском Дворце льда.
К вечеру к зданию пришло около семи тысяч человек. Внутрь поместились две.
Пять тысяч оставшихся снаружи повели себя ровно так, как ведут себя пять тысяч подростков, которых не пустили туда, куда они шли весь день. Началась давка, потом беспорядки, потом к Дворцу льда подтянули полицию. Дошло до того, что процессия архиепископа Миланского, шедшая в тот вечер неподалёку, свернула с маршрута и пошла в обход.
Начало пришлось отложить и успокаивать улицу. Концерт возобновили около половины двенадцатого ночи.
То, что происходило внутри, назавтра описали в газете почти протокольно: ребята «поют, танцуют, двигаются как одержимые; кто-то начинает швырять стулья и бутылки из-под кока-колы; кто-то стаскивает с себя майки и рубашки».
Наутро миланская La Notte вышла с заголовком: «Дворец льда в осаде два часа. Поднята полиция из-за рок-н-ролла». Подписала заметку Наталия Аспези, начинавшая тогда репортёром, и сравнила увиденное со сценой перед самосудом из американского фильма.
Певцу, из-за которого всё это случилось, было девятнадцать лет, и днём он всё ещё разбирался с чужими часами.
Стоит представить себе эту картинку целиком. Накануне парень сидел с лупой в глазу над разобранным механизмом, а назавтра из-за него оцепляли квартал, и солидная газета писала про осаду. Между одним и другим не прошло и суток.
Что именно он в тот вечер пел, точно не установлено до сих пор. Одни издания уверенно пишут, что Rock Boys выиграли фестиваль с песней «Ciao ti dirò». Другие так же уверенно возражают: конкурса в привычном смысле там и не было, потому что рок-певец в программе стоял один, и выигрывать ему было не у кого. Сходятся источники в одном: после той ночи о нём заговорил весь город, а через несколько дней он подписал первый контракт с фирмой грамзаписи.
Оттуда же он вынес прозвище, которое приклеилось на всю жизнь. На фестивале выступал профессиональный танцор, известный публике как Молледжато, то есть «пружинистый», за пружинящую манеру двигаться. В тот вечер он вышел выпить кофе и застрял снаружи, за полицейским оцеплением, вместе с той самой пятитысячной толпой. А на сцене в это время прыгал молодой человек, который двигался точно так же. Прозвище публика в тот вечер переадресовала, и танцор потом от него отказался сам. Il Molleggiato — так Италия зовёт Челентано и сегодня.
Дальше пошло быстро. В мае 1958-го он попал на прослушивание к маэстро Эцио Леони и спел ему четыре американские вещи по-английски: «Rip It Up», «Jailhouse Rock», «Tutti Frutti» и «Blueberry Hill». Прослушивание прошло блестяще, первые пластинки вышли, а вот продались негромко.
По-настоящему выстрелило в 1959-м. Песня «Il tuo bacio è come un rock» победила 13 июля на песенном фестивале в Анконе, и показывали это в прямом эфире на всю страну. Дальше цифры пошли такие, каких итальянская эстрада до того не видела: триста тысяч пластинок за первую неделю, первое место в чартах до самого января. Писем ему приходило до пятисот в день.
В 1960-м он мелькнул на экране у Феллини в «Сладкой жизни»: маленькая роль рок-певца, несколько минут, но зато у Феллини.
А 27 января 1961 года он впервые вышел на сцену Сан-Ремо. Главный музыкальный конкурс страны, куда до него рок-н-ролл не пускали вовсе. Пел «Ventiquattromila baci», «Двадцать четыре тысячи поцелуев», в паре с Литтл Тони, как было положено по тогдашним правилам фестиваля.
И устроил в благопристойном зале скандал: во время проигрыша повернулся к публике спиной. Для Сан-Ремо тех лет это было примерно как прийти в театр в трико. Жюри поставило его на второе место. Пластинка ушла тиражом, который побил всех победителей конкурса разом.
Всё это время виа Глюк оставалась просто улицей, на которой он родился. Про неё он не пел.
Сингл вышел 17 января 1966 года и назывался «Il ragazzo della via Gluck» — «Парень с улицы Глюк».
Музыку написал он сам. Слова сочинили Лучано Беретта и Мики Дель Прете, аранжировку сделал Детто Мариано.
На Сан-Ремо-1966 он спел её в паре с ансамблем Trio del Clan. Зал принял вещь прохладно. Песню сняли с конкурса после первого же вечера.
Рассказывает она вот о чём. Есть мальчишка, который родился в доме за городом, где жили спокойные работящие люди и где вокруг была трава. Друзья не понимают, зачем он оттуда уезжает, и говорят ему об этом прямо. Он всё равно уезжает: в городе деньги, в городе жизнь, а тут ничего не происходит.
Годы идут, и в песне есть отдельная строчка про то, что восемь лет — срок долгий. Он их отработал, поднялся, стал человеком с деньгами. И вот наконец возвращается посмотреть на своё.
И видит: «Là dove c’era l’erba ora c’è una città» — «там, где была трава, теперь город».
Восемь лет считаются легко и сходятся точно. Первые пластинки вышли в 1958-м, песня появилась в 1966-м. Это ровно его собственные восемь лет, от безвестного парня с окраины до человека, которого узнают на улице.
Луга вокруг дома номер 14 были, если верить соседям, скорее образом, чем точной топографией: настоящая трава начиналась чуть дальше, по соседней улице. Но улицу, двор, дом с галереями и то, что с ними сделали новостройки, он не выдумывал ни на грамм.
Конкурс песню отверг, а страна забрала себе. Сингл разошёлся мгновенно, поднялся на вторую строчку итальянского хит-парада и продержался в верхушке до следующего года, став одной из самых продаваемых пластинок 1966-го.
Потом её начали петь на других языках, и вот тут случилось самое неожиданное. Франсуаза Арди спела её по-французски как «La maison où j’ai grandi», «Дом, где я выросла». Вердель Смит спела по-английски как «Tar and Cement», «Смола и цемент», и попала с ней в американские и австралийские чарты. Анна-Лена Лёфгрен спела по-шведски как «Lyckliga gatan», «Счастливая улица», и получила за неё золото в Швеции и высшую награду по продажам в Норвегии. Дальше пошли немецкая, чешская, финская, нидерландская, испанская версии. Всего песню перевели на два десятка языков с лишним.
Причина простая и от страны не зависит. В каждой из этих стран в шестидесятые сносили то, что было зелёным, и строили на этом месте кварталы, и в каждой нашлись люди, которые вернулись посмотреть на двор своего детства и не нашли его.
Любопытно, что переводчики почти нигде не стали переносить действие к себе и придумывать местную улицу. Француженка поёт про дом, где выросла, шведка про счастливую улицу, американка вообще про смолу и цемент. Адрес каждый слушатель подставлял свой, и это, пожалуй, лучшее, что может случиться с песней, написанной про один конкретный двор на миланской окраине.
Пьер Паоло Пазолини, прочитав текст, загорелся снять по этой песне фильм. Фильма не получилось, замысел остался замыслом, но сам факт говорит о многом: эстрадную вещь всерьёз рассматривал режиссёр, эстраду презиравший.
Для итальянской музыки это была первая песня про то, что сегодня назвали бы экологией, а тогда никак не называли. И написал её человек, которого до того держали за крикуна в узких брюках.
А внутри у неё лежит ровно то, с чего всё начиналось. Двор дома номер 14. Первый этаж. Галереи с бельём. Стулья на тротуаре и дядья с мандолинами летними вечерами. Подросток, который каждый день сбегал сюда из центра, потому что не мог иначе. И мальчик четырёх лет, который лёг на землю и поцеловал солнечный луч, потому что в тот момент это показалось ему единственно правильным поступком.
Между этими двумя вещами — мастерской, где учат сидеть неподвижно над крошечным механизмом, и сценой, где надо двигаться так, чтобы тебя запомнили, — жизнь выбрала вторую. Но привычка внимательно относиться ко времени, по его собственным словам, осталась от первой.
Дом на виа Глюк, 14 стоит и сегодня: те же три этажа, та же серо-ореховая штукатурка. Семья Челентано там давно не живёт. Улица вокруг застроена. Трава, до которой в детстве надо было дойти пару кварталов, не начинается теперь нигде.
А вы узнали бы сегодня двор, в котором росли, или там тоже давно другой город?
