Посёлок Кривцы вытянут вдоль насыпи в одну улицу: сорок два двора, водокачка, магазин на два окна и станция, на которой скорые не останавливаются. Товарные идут ночами. Часа в четыре проходит длинный наливной, тяжёлый, и в сервантах у хозяек тихо звенит посуда.
За последним двором дорога сваливается под уклон к реке. Вьюшка узкая, к августу её переходят по камням, не замочив колена. В половодье она поднимается до самых свай и тащит вниз всё, что оторвала выше по течению: жерди, куски льда, чью-то будку.
Мост через Вьюшку деревянный. Четыре сваи, настил из плах, перила из водопроводной трубы, крашенной суриком лет пятнадцать назад. За зиму доски ходят ходуном, весной их подбивают, к осени они снова расходятся, и под сапогом настил отзывается на два голоса: где глухо, там плотно, где звонко, там щель.
За мостом асфальт, поворот и остановка — жестяной короб с лавкой внутри. В семь сорок туда приходит школьный ПАЗик и увозит детей в райцентр, в Лыково, за одиннадцать километров.
Школьников в Кривцах шестеро. Сёстры Гусевы, Даша и Соня, погодки. Егор Кабанов, длинный, в отцовской шапке, которую ему велено носить до весны. Тимка Лапшин, двенадцать лет, и его младший брат Лёнька, восьми. Ася Дроздова, первый класс, ранец шире её самой.
Собираются у колодца в двадцать пять минут восьмого. Раньше не получается: мать Гусевых выпускает девчонок ровно в двадцать, когда по радио заканчивается прогноз погоды, и ни минутой раньше.
А в двадцать семь минут восьмого из калитки третьего дома от колодца выходила коза.
Белая, крупная, с жёлтым глазом и одним обломанным рогом. Рог она свернула позапрошлой осенью о столб, и с тех пор голова у неё держалась чуть набок, будто коза всё время к чему-то прислушивается. На шее ремешок с боталом от старой упряжи — звук глухой, негромкий, из тех, что слышно за двести метров, а в двух шагах и не заметишь. Звали её Зойкой.
Хозяйка — Валентина Егоровна Шишкина, в посёлке тётя Валя. Шестьдесят три года, двадцать восемь из них отдежурила на переезде. Теперь пенсия, огород, три козы и кот, который не ловит мышей принципиально.
Зойка доходила до колодца и вставала в стороне, шагах в пяти. Не подходила, не тёрлась, ничего не просила. Стояла и ждала, пока дети соберутся.
Потом они шли, и она шла. Не впереди и не позади — сбоку, по краю обочины, и ботало отбивало шаг.
Семьсот метров под уклон. У первой сваи она останавливалась.
Дети переходили мост, доски стучали под подошвами. Коза стояла и смотрела, как они идут. Когда последний сходил с настила на асфальт, она разворачивалась и шла обратно в гору. Одна.
На мост она не ступала никогда.
Днём Зойка паслась, как всякая нормальная коза: за водокачкой, на выгоне, с двумя другими козами тёти Вали, объедала ивняк по краю канавы и обдирала кору с молодых осин, за что ей доставалось от всей улицы. Обычная скотина, ничего в ней особенного не было.
К вечернему автобусу она не выходила ни разу.
А вечерний приходил дважды: в четырнадцать сорок младшие, в половине пятого старшие, кто со второй сменой физкультуры, кто с автобусом, который опоздал. Дети возвращались вразнобой, по двое, по одному, и никто ни разу не видел, чтобы коза спустилась к реке их встречать.
Первый год тётя Валя гоняла её всерьёз.
— Куда! Куда пошла, бессовестная! — кричала она от калитки, размахивая полотенцем. — Вот я тебя!
Зойка останавливалась. Дожидалась, пока тётя Валя дойдёт, делала полшага в сторону и снова шла по обочине за детьми.
Тётя Валя привязывала её на верёвку к столбу. Зойка стояла смирно до без четверти восемь, а потом принималась мотать головой и перетирать верёвку о столб, и через неделю столб был обмотан алюминиевой проволокой, а верёвка сменилась цепью.
Цепь тётя Валя сняла сама на третий день. Зойка не орала и не билась. Она просто стояла у калитки мордой на дорогу, не ела и не пила, и стояла так до полудня.
— Да пусть ходит, Валь, — сказал сосед, Кабанов-старший, который в это время чинил у себя забор. — Она ж не в поле, она по дороге. Что она там поймает, машину?
— Позориться только, — ответила тётя Валя.
Позорилась она недолго. К зиме привыкли все, включая её саму, и разговор перешёл в другую плоскость: теперь женщины у магазина спорили, во сколько Зойка выйдет, если каникулы, и выходит ли она в субботу. В субботу не выходила. По воскресеньям тоже.
В Лыковской школе про козу узнали от Аси Дроздовой. Первоклассница на вопрос, кто её провожает до автобуса, ответила честно.
— Коза.
Ольга Вадимовна, классный руководитель младших, записала это в тетрадь как забавное и на ближайшем родительском собрании сказала:
— У вас там, говорят, конвой.
Родители смеялись. Потом эта шутка жила в школе года три: учителя спрашивали у Лёньки Лапшина, работала ли сегодня коза, а физрук однажды попросил передать Зойке, что она единственная в посёлке не пропускает первую пару.
Автолавка приходила по вторникам и пятницам. Гена Кривошеев, «газон» с будкой, тридцать восемь лет, работает на маршруте с тех пор, как закрыли магазин в Подлесном.
Дорога у Гены одна — через тот же мост. И в эти два утра он делал одну и ту же вещь: метров за двести до реки сбрасывал до шага и полз за детьми на первой передаче, пока они не перейдут, а коза не повернёт.
Ему сигналили сзади, если кто-то ехал следом. Он не прибавлял.
— Скотина на дороге, — отвечал он, если спрашивали. — Куда я поеду.
Водитель ПАЗика, Анатолий Иванович, про козу знал с чужих слов и первое время не верил. Потом сам увидел её в зеркало: белое пятно у сваи, туман, дети бегут вверх по асфальту. С той недели он стал открывать двери и ждать лишних секунд двадцать, пока последний не заберётся, и в путевом листе это никак не отражалось.
Зимой дорогу до трассы чистит грейдер из Лыкова, по вторникам и после метели. В снежные годы обочину заваливало, и тогда Зойка шла не сбоку, а прямо по дороге, за детьми, след в след, — а если навстречу шла машина, она сходила в снег по брюхо и стояла там, пока не проедет. Ни разу не заупрямилась и ни разу не полезла под колесо. Егор Кабанов божился, что она сначала смотрит налево, и в Кривцах над ним смеялись, но вполсилы.
Позапрошлой весной кто-то из проезжих снял всё это на телефон из окна и выложил в районную группу. Видео посмотрели тысячи полторы человек. Приезжали даже смотреть: остановилась у моста серая легковая, из неё вышли двое и простояли до половины восьмого, но было воскресенье, и Зойка не вышла.
Объяснений в посёлке было столько же, сколько дворов.
Тамара Никитична из дома напротив держалась версии простой: коза ходит за хлебом, дети её прикармливают. Даша Гусева неделю специально носила в кармане корку и протягивала на каждом шагу. Зойка не взяла ни разу, даже не потянулась.
Кабанов-старший говорил про стадный инстинкт: коза считает детей стадом и ходит с ними, как ходила бы с козами. Тогда непонятно было другое: почему стадо кончается ровно у первой сваи.
Ветеринар Раиса Фёдоровна, приезжавшая из Лыкова прививать, послушала всю эту историю в сенях, пока пила чай, и сказала своё:
— Коза животное стадное и до крайности упрямое. Что у неё в голове, вам ни один человек не скажет. Привыкла — и ходит.
Школьники держались версии красивой: коза боится воды и потому не идёт на мост. Версия рассыпалась в первую же жару, когда Егор Кабанов увидел, как Зойка ниже брода зашла в Вьюшку по колено и стояла там, отгоняя слепней.
Разгадка лежала в коробке из-под обуви и пролежала там четыре года.
В сентябре Лапшины затеяли ремонт в маленькой комнате. Наталья, мать Тимки и Лёньки, разбирала шкаф, вытаскивала оттуда то, что не разбирают годами, и добралась до коробки со старыми тетрадями.
Дневник за третий класс. Обложка с наклейкой от жвачки, углы обтрёпаны.
Четвёртое апреля. Красной пастой, поперёк страницы: «Опоздал на первый урок на 40 минут. Причину объяснить отказался». И подпись классной.
Этот день Наталья помнила. Она тогда отработала ночь на переезде, пришла в девять, легла спать, а вечером узнала про опоздание и забрала у Тимки велосипед на две недели. Тимка не сказал ни слова тогда и не говорил все четыре года.
— Тим, — позвала она из комнаты. — Иди сюда. Ты хоть теперь скажи, что у тебя за причина была.
Тимка пришёл, посмотрел на страницу и пожал плечами.
— Так там же коза орала.
То утро он помнил подробно, потому что помнят как раз такое: не праздники, а случайное апрельское утро с туманом по пояс.
Вода в ту весну поднялась высоко. Лёд подняло и поволокло, и одну плаху у лыковского края настила повело и приподняло, а рядом с ней открылась щель шириной в ладонь — та самая, которую мужики собирались подбить, как только спадёт вода.
Тётя Валя выпустила коз в начале седьмого, как всегда, и подпёрла жердь загона палкой, как всегда. Палку сбило. Зойка с козлёнком ушли на берег ниже моста: там раньше всего сходит снег и первой лезет зелень, и каждую весну туда тянет всю козью породу посёлка.
Козлёнку было пять недель. Белый, как мать, с серым пятном на лопатке, кличку ему дали Мишка, за то что вставал на задние ноги у сенника.
На настил он полез сам. Пошёл за матерью, которая перешла бы мост запросто, потом сунулся вбок, между плах, и провалился задней ногой в щель. Завалился на бок. Нога ушла вниз до самого сгиба и там заклинилась.
Он кричал. Коза кричала громче. Она бегала по берегу от сваи к свае, поднималась к настилу, снова спускалась, и это было слышно от крайних домов, только в крайних домах в это время работало радио.
Дети подошли в семь тридцать пять. Тогда их было пятеро и все меньше ростом: Тимка учился в третьем, Даша Гусева во втором, а Лёнька с Асей ещё дома сидели.
Соня заплакала. Егор побежал вверх по дороге за взрослыми, до первого двора четыреста метров.
Тимка скинул ранец на перила, лёг животом на доски и попробовал тянуть. Козлёнок дёргался, и от этого нога садилась только плотнее. Сверху не выходило никак: колено ушло ниже настила, а щель наверху была уже, чем внизу.
Тогда он слез с моста по откосу.
Под мостом холодно, темно и пахнет сырым деревом. Вода стояла высоко, но у самой сваи был бетонный оголовок, широкий, в две ладони. Тимка зашёл в реку по голенище, потом ещё на шаг — вода перелилась через край сапог и вошла внутрь, — влез на оголовок и оттуда дотянулся снизу до козлёнка.
Он не тянул. Он толкнул — ладонями, вверх и чуть вбок, туда, где щель шире.
Козлёнок выдернулся, проехал брюхом по плахам и вскочил. Коза подлетела к нему и стала обнюхивать так, что чуть не сшибла обратно.
С моста крикнули: автобус.
— Бегите! — заорал снизу Тимка. — Бегите, я догоню!
Девчонки добежали до остановки и уехали. Это было правильно, и он сам так велел.
Догнать он не мог. В сапогах стояла вода, штаны до пояса были мокрые, куртку он тоже успел зачерпнуть, когда лез. До Лыкова одиннадцать километров, до дома семьсот метров.
Он пошёл домой. Разделся в сенях, чтобы не стучать, переоделся во второе, развесил мокрое за печкой и ушёл, не разбудив мать, — она отработала ночь и спала в комнате за занавеской.
Потом он пошёл пешком по трассе.
Через три километра его догнала автолавка.
— Ты чего это по асфальту гуляешь? — спросил Гена, притормозив и открыв дверь. — Залезай.
Тимка залез. В кабине пахло хлебом и соляркой, печка сушила ему колени, и до Лыкова они доехали за двенадцать минут.
— Матери-то скажешь? — спросил Гена уже у школы.
— Не надо, — сказал Тимка. — Она с ночи.
Гена посмотрел на него, покивал и ничего не сказал. Ни в тот день, ни через год.
У тёти Вали то же самое утро выглядело иначе. Хватилась она коз в начале восьмого, побежала к реке, услышала ботало и нашла обеих у обочины: Зойка стояла над козлёнком, а козлёнок был мокрый по брюхо и дрожал.
Она решила, что он оступился в воду и сам выбрался. Отвела домой, растёрла мешковиной, напоила тёплым. Мишка через два дня скакал по загону, как ни в чём не бывало, и к августу вырос в здоровенного наглого козла, которого потом отдали в Подлесное, в хорошие руки, вместе с ботинком сена в придачу.
Спрашивать ей было не у кого и незачем. История сошлась только в сентябре, четыре года спустя, у прилавка в магазине, где Наталья Лапшина рассказала про дневник.
Гена стоял тут же с накладными.
— А я думал, вы давно догадались, — сказал он и отодвинул накладные. — Валь, я его в то утро на трассе подобрал. Он три километра отмахал в мокром.
Тётя Валя поставила сумку на пол.
— В апреле? — переспросила она. — В каком апреле, Ген?
— В том самом.
Вечером она пришла к Лапшиным. Постояла у калитки, не заходя во двор, с трёхлитровой банкой в руках.
— Тимофей дома? — спросила она Наталью.
Тимка вышел на крыльцо в тапках на босу ногу.
— Ты почему четыре года молчал? — спросила тётя Валя.
Тимка посмотрел на банку, на неё и опять на банку.
— Так вы бы меня ругали, — сказал он. — Я на мосту лежал. Туда лежать нельзя, доски мокрые.
Тётя Валя поставила банку на столбик калитки и ушла, не сказав больше ничего. Наталья говорит, что она дошла до своего двора и минуты три стояла у сарая.
Дальше сложилось быстро, потому что складывать оставалось немного.
На мост Зойка с того утра не ступала. Плаху мужики подбили через неделю, щель закрыли, настил три раза за четыре года чинили — коза доходила до первой сваи и вставала. Ни разу не попробовала.
Ходить за детьми она стала не сразу и не за всеми. Первые недели она выходила за Тимкой одним. Он шёл к колодцу, и она шла следом, а когда в мае он свалился с ангиной и просидел дома девять дней, Зойка не выходила вовсе. Тётя Валя это заметила, но объяснила по-своему: похолодало.
Всех подряд коза начала провожать позапрошлой осенью.
Тимка тогда снова заболел, а Лёнька как раз пошёл в первый класс — в Тимкиной куртке, оранжевой, с отражателем на левом рукаве, которую донашивал по третьему кругу. Зойка вышла к колодцу, увидела оранжевый рукав в толпе и пошла со всеми.
С тех пор она ходила всегда: есть Тимка в толпе, нет Тимки. Куртка к тому времени висела уже на Лёньке, и рукав был тот же самый.
Почему утром и не вечером, тётя Валя объясняет просто:
— Так я её в двадцать минут восьмого выпускаю, после дойки. А в четыре она в загоне, куда ей.
Раиса Фёдоровна объясняет по-своему: скотина живёт по часам, а утренний выход — это привычка, закреплённая повторением, и ничего, кроме привычки, тут искать не надо.
Ольга Вадимовна, классная, сказала третье — не как учитель, а как человек, который вырос в такой же деревне:
— Утром они уходят туда. А вечером они уже оттуда идут, ей навстречу. Кого встречать-то?
Правильного ответа нет ни у кого, и в посёлке это давно всех устраивает.
В сентябре мост перестелили. Путейцы со станции отдали посёлку два десятка плах, списанных с настила переезда, и мужики за два выходных сняли старое и положили новое.
Тимке доверили прибивать крайние доски у лыковского конца — те, где раньше была щель. Он забил двенадцать гвоздей и загнул шляпки, как учили.
Одна доска легла светлее прочих. Свежая сосна против серых, вымытых дождём, — издали видно от самой развилки.
В первый понедельник после этого стоял туман по пояс, роса лежала на траве и на перилах, и ботало было слышно раньше, чем видно козу.
Всё шло, как обычно. Зойка дошла до первой сваи и встала. Дети перешли мост, стуча подошвами по новому настилу — звук был другой, плотный, без звона.
Она постояла. Потом переступила передними ногами на доски.
Постояла ещё.
И пошла.
Дошла до середины, до светлой доски, стукнула по ней копытом раз и другой — глухо, плотно, никакой щели, — подняла голову набок и повернула обратно.
С той стороны на неё смотрели все шестеро. Ася Дроздова хлопала варежками и подпрыгивала, Егор Кабанов сказал «ну ты даёшь», а Лёнька стоял с открытым ртом, пока Даша не потянула его за оранжевый рукав к остановке.
ПАЗик пришёл в семь сорок, как ему и положено.
Теперь Зойка доходит до середины моста и стоит там, пока автобус не тронется. Дальше не идёт. Тётя Валя перевела будильник на десять минут раньше, чтобы коза успевала к колодцу, пока девчонок Гусевых не выгнали из дома. Гена по-прежнему ползёт от развилки на первой передаче и по-прежнему отвечает про скотину на дороге.
А велосипед Наталья вернула Тимке в тот же вечер, когда нашла дневник. Он из него давно вырос, и оба это понимали, но велосипед был вытащен с чердака, обтёрт тряпкой и поставлен в сенях.
Тимка на нём так и не поехал. Он его смазал, подкачал колёса и отдал Лёньке — вместе с курткой, отражателем на рукаве и правом первым сходить с моста на асфальт.
А вас в детстве кто-нибудь провожал до конца улицы?
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
