В дортуаре монастырского пансиона под Лондоном пахло мастикой, мокрой шерстью и остывшей кашей.
Подъём был в половине седьмого, месса в четверть восьмого, хлеб с маслом в восемь. Кровати стояли в два ряда, одинаковые, и над каждой висело одинаковое распятие. Зимой в спальне держался такой холод, что чулки девочки натягивали под одеялом, не высовывая рук.
Ту, которую привезли сюда в 1920 году, звали Вивиан. Ей было шесть.
Ещё несколько недель назад она просыпалась под индийским солнцем, в доме, где по утрам приносили поднос и где с веранды видны были горы. Мать привезла её пароходом в Англию, сдала монахиням и уехала обратно к мужу. Так поступали тогда почти все британские семьи, служившие в Индии: детей отправляли учиться на родину, а виделись раз в год, если получалось.
Соседка по спальне, девочка постарше, спросила новенькую о чём-то обыкновенном. Про дорогу, про дом, скучает ли она.
Новенькая ответила, что станет великой актрисой.
Не актрисой. Великой актрисой. Шесть лет, вторая неделя в чужой стране, чужой язык за стеной и чужая дисциплина по часам.
Соседку звали Морин О’Салливан. Ирландка, старше на два с половиной года, живая и насмешливая. Фразу эту она запомнила на всю жизнь и потом много раз пересказывала. У неё была на то причина: она и сама стала актрисой, и довольно знаменитой, и знала цену таким детским заявлениям. Обычно они не стоят ничего.
Это редчайший случай, когда стоили.
Девочка из Дарджилинга
Полное имя её было Вивиан Мэри Хартли. Родилась 5 ноября 1913 года в Дарджилинге, в горном городке на севере тогдашней Британской Индии, куда мать уехала рожать ради прохлады: внизу, на равнине, стояла жара.
Отец, Эрнест Ричард Хартли, приехал в Калькутту в 1905 году конторщиком в брокерскую фирму и дослужился до положения. Мать, Гертруда, была женщина твёрдой веры и строгих правил.
Британская колония в Индии развлекала себя сама, и главным развлечением был любительский театр. Ставили комедии и водевили, шили костюмы, продавали билеты своим же. Эрнест Хартли играл в этих спектаклях первых любовников и играл, по общему мнению, неплохо. Гертруда держала при себе такой же любительский кружок.
Первый раз на сцену дочь вывели, когда ей было три года и четыре месяца. Она прочла перед материнским кружком детский стишок про пастушку Бо-Пип, потерявшую овец. Ребёнок в три года ещё не понимает, что такое зал, но отлично понимает, что все смотрят на него одного.
Семья кочевала: Калькутта, потом Утакаманд в горах, потом Бангалор. Дом менялся каждые год-два, и постоянной в этой жизни оставалась только сцена, на которую взрослые выходили по субботам.
Сначала её отдали в монастырскую школу в самом Дарджилинге. Потом решили, что образование должно быть английское, и посадили на пароход.
В пансионе Sacred Heart в Рохемптоне, на юго-западной окраине Лондона, она провела восемь лет. С 1920-го по 1928-й.
Восемь лет по расписанию: подъём, месса, завтрак, уроки, молитва, отбой. Восемь лет одинаковых платьев и одинаковых кроватей. Такая жизнь одних ломает, а других, наоборот, заставляет вцепиться в единственное, что принадлежит только им.
У неё этим единственным был театр.
Она играла Миранду в «Буре». Играла Горчичное Зерно в «Сне в летнюю ночь». Училась скрипке, виолончели и фортепиано, причём не по одному разу в неделю для галочки, а всерьёз. Монахини считали музыку частью воспитания благородной девицы, и в этом смысле пансион дал ей больше, чем дала бы городская школа.
Письма из Индии приходили пачками и с опозданием на месяц. Их читали вслух в общей комнате, потому что читать их в одиночку было невозможно. Раз в год мать приезжала, забирала дочь на каникулы, и потом наступал день, когда чемодан снова стоял в коридоре.
В такой жизни ребёнок довольно быстро понимает простую вещь: никто не придёт и ничего не устроит. Хочешь чего-то — устраивай сам.
А ещё она смотрела на Морин. Морин была старше, красивее по мнению младших, увереннее держалась, и у неё уже было то, чего у шестилетней не было: взрослость.
Потом их пути разошлись на добрый десяток лет. И сошлись так, что если бы это написали в сценарии, сценарий забраковали бы за неправдоподобие.
Школа без адреса
В 1928 году, в четырнадцать, она уехала из Рохемптона.
Дальше начинается кусок биографии, который в двух словах не пересказать, потому что адреса меняются чуть не каждый год. Сначала монастырская школа в Динаре, в Бретани. Там она выдержала год и уговорила мать перевести её в Париж.
Париж стал поворотом. Впервые это была не монастырская школа. Девочку водили в «Комеди Франсез», ей ставили речь, и занималась с ней актриса самого этого театра. Пятнадцатилетний подросток учился дышать, держать паузу и произносить французский текст так, чтобы его было слышно в последнем ряду.
В «Комеди Франсез» она ходила не как школьница на экскурсию, а как человек, который пришёл смотреть работу. Актрисы там играли громко, крупно, по старой французской школе, и подросток из английского монастыря впервые видел, как это делается профессионально, а не на школьной сцене под руководством монахини.
Потом была школа Sacred Heart в Сан-Ремо, на итальянской Ривьере. Потом Биарриц.
К концу этих переездов она свободно говорила по-французски и по-итальянски, а в Биаррице добавила немецкий. Ни университета, ни аттестата с отличием, ни связей в театральном мире. Зато три чужих языка, поставленная речь и умение входить в новую комнату, где тебя никто не знает, без малейшего страха. Для актрисы этот набор оказался полезнее любого диплома.
В Сан-Ремо снова были монахини, море под окнами и итальянский, который прилипал сам. В Биаррице была уже почти взрослая жизнь: пансион у океана, курортная публика, разговоры о том, кто на ком женится. Девочку из Дарджилинга за эти годы перевозили с места на место столько раз, что слово «дом» потеряло привязку к адресу.
В 1931 году Хартли окончательно вернулись из Индии в Англию. Дочь закончила образование и приехала к родителям.
Ей было семнадцать, и надо было решать, что делать дальше.
Замуж в девятнадцать
Решение нашлось быстро. Она попросилась в Королевскую академию драматического искусства, и отец, тот самый первый любовник калькуттской любительской сцены, помог ей туда поступить. Шёл самый конец 1931 года, до свадьбы оставалось чуть больше года, и ни о какой свадьбе речи пока не было.
А потом в компании общих знакомых она познакомилась с Гербертом Ли Холманом.
Холман был барристер, то есть адвокат высшего разряда, человек старше её на тринадцать лет, серьёзный, спокойный и совершенно не театральный. К актёрской публике он относился примерно так, как относятся к ней все приличные юристы того времени: с вежливым недоумением.
20 декабря 1932 года они обвенчались. Невесте было девятнадцать.
Учёбу в академии она бросила в тот же месяц. Не потому, что разлюбила сцену, а потому, что в её кругу это было само собой разумеющимся: вышла замуж, значит, хватит.
12 октября 1933 года родилась дочь. Её назвали Сюзанной.
Матери было девятнадцать лет и одиннадцать месяцев.
Вот здесь у большинства таких историй ставится точка. Замужем за адвокатом, дом, ребёнок, прислуга, обеды, воскресные визиты. Хорошая жизнь, спокойная и завершённая, и о шестилетней девочке в холодном дортуаре можно больше не вспоминать.
Она продержалась меньше года.
По рассказам знакомых, разговор с мужем вышел короткий и без скандала. Она объяснила, что хочет вернуться к тому, ради чего поступала в академию. Холман возражать не стал, но и понять не смог: в его мире взрослая замужняя женщина с ребёнком не бегает по студиям в поисках роли из двух реплик.
К актёрскому агенту по имени Джон Глиддон она пришла сама. Глиддон посмотрел на клиентку и первым делом сказал, что имя «Вивиан Холман» на афише не годится. Он предложил свой вариант: Эйприл Морн. Клиентка отказалась наотрез.
Имя она выбрала сама и выбрала из того, что было под рукой: у мужа второе имя было Ли. Так на афишах появилась Вивиан Ли. Написание «Вивьен» вместо «Вивиан» пришло позже, когда за неё взялся кинопродюсер Александр Корда.
Сначала были роли из двух реплик. Массовка. Девушка на заднем плане. Съёмочные дни, за которые платили гроши.
А в мае 1935 года в Лондоне вышла пьеса «Маска добродетели».
Наутро о ней писали все. Двадцатиоднолетняя актриса, о которой накануне никто не слышал, проснулась знаменитой в буквальном газетном смысле слова. Корда, сидевший на премьере в зале, подписал с ней контракт.
Дальше пошли фильмы. «Пламя над Англией» в 1937-м, где её партнёром был Лоренс Оливье. И в 1938-м — «Янки в Оксфорде», картина, снятая в Англии американской студией.
В «Янки в Оксфорде» одну из главных ролей играла Морин О’Салливан.
Восемнадцать лет спустя после холодного дортуара они оказались в одном павильоне. Одна уже была звездой Голливуда и играла Джейн в «Тарзане», вторая только начинала.
А в феврале 1938 года эти две картины, «Пламя над Англией» и «Янки в Оксфорде», посмотрел в Калифорнии один человек. Актриса ему понравилась, и он сказал об этом вслух своим сотрудникам. Фамилия легла в папку, одна из многих.
Человека звали Дэвид О. Селзник.
Роль, которую искали дольше, чем снимали кино
Чтобы понять, что произошло дальше, нужно понимать масштаб происходившего в Голливуде.
Роман Маргарет Митчелл «Унесённые ветром» вышел в 1936 году и разошёлся тиражами, каких Америка не видела. Селзник купил права на экранизацию и запустил то, что потом назовут самой громкой кампанией по подбору актрисы в истории кино.
Америку буквально прочесали. По подсчётам, которые приводят исследователи картины, через собеседования прошли около 1400 претенденток. Несколько сотен из них дошли до чтения текста вслух. До настоящих кинопроб добрались чуть больше трёх десятков. На поиск ушло больше двух лет и, по оценкам студии, около ста тысяч долларов. На такие деньги в те годы снимали целый фильм средней руки.
Селзник, надо отдать ему должное, понимал, что делает. Пока страна обсуждала, кто же будет Скарлетт, фильм рекламировал сам себя бесплатно, и рекламировал два года подряд.
В списке кандидаток стояли имена, от которых у любого прокатчика загорались глаза. Полетт Годдар. Джин Артур. Джоан Беннетт. Обсуждались Бетт Дэвис, Кэтрин Хепбёрн, Таллула Бэнкхед. Каждая из них была американкой, каждая была известна, у каждой были поклонники и своя пресса.
Читатели романа слали в студию письма мешками. Южные штаты требовали, чтобы Скарлетт играла южанка, и относились к вопросу так серьёзно, как относятся к делам семейным.
По стране ездили люди студии и устраивали смотры в провинциальных театрах. В городках Джорджии и Каролины выстраивались очереди из девушек в платьях с кринолином, местные газеты печатали фотографии, а вечером в зале собиралось полгорода посмотреть, не выйдет ли Скарлетт из соседнего дома. Ни одна из этих очередей ничего не дала. Зато о фильме, которого ещё не было, говорила вся Америка.
А в Лондоне в это время английская актриса, у которой в Америке не было ни имени, ни студии, ни прав, прочитала книгу и сказала, что будет играть Скарлетт.
Сказала не про себя. Сказала вслух, коллегам по съёмочной площадке, в 1937 году, на съёмках картины «Двадцать один день». Её собственные слова передают так: «Я буду играть Скарлетт О’Хару, вот увидите».
Позже, вспоминая, с чего это началось, она говорила: «Я захотела играть Скарлетт с первого раза, как прочла книгу. Это было в Лондоне, когда я играла в провалившейся пьесе».
Смеялись над ней, по всей видимости, вежливо. Англичанка без голливудского контракта, с акцентом, которого американская публика в роли южанки не простит, собирается получить самую желанную женскую роль десятилетия. Это звучало ровно так же, как «стану великой актрисой» из уст шестилетней в монастырской спальне.
Ночь, когда жгли Атланту
К декабрю 1938 года ситуация стала абсурдной.
Снимать было пора. Контракты с актёрами подписаны, павильоны заняты, деньги горят. А главной героини у картины по-прежнему не было.
И Селзник сделал то, что в нормальном производстве не делается никогда. Он начал снимать фильм без исполнительницы главной роли.
Начать решили с пожара Атланты. Причина была хозяйственная: задний двор студии в Калвер-Сити был забит старыми декорациями прошлых лет, и они занимали место, нужное под новые постройки. Декорации от «Кинг-Конга», от «Последнего из могикан», от «Сада Аллаха» перекрасили под городские кварталы Атланты и приготовили к поджогу.
Съёмка была назначена на вечер 10 декабря 1938 года.
Такое снимают один раз. Второго дубля не бывает: то, что сгорело, сгорело. Вывели семь камер, свезли пожарные расчёты, поставили оцепление. В повозке, которая должна была вырваться из огня, сидели дублёры, вместо Скарлетт и вместо Ретта Батлера, и лица они прятали, потому что показывать их было нельзя. Одного из этих двоих ещё не выбрали.
Огонь поднялся такой, что зарево видели за много кварталов. В пожарную часть звонили встревоженные жители Лос-Анджелеса.
К камерам подходили, прикрывая лицо рукой. Пожарные держали шланги наготове по всему периметру: ветер мог пойти в любую сторону, а горели деревянные постройки, которым было по пятнадцать лет и которые вспыхивали как бумага.
Селзник стоял у камер и смотрел, как горит его картина, которой ещё нет.
А чуть в стороне, за оцеплением, в отсветах этого пожара стояла двадцатипятилетняя англичанка, приехавшая в Америку на несколько недель и попавшая на площадку случайно, как гостья чужого агента.
«Знакомься, вот твоя Скарлетт»
Агента звали Майрон Селзник. Он был родным братом продюсера и представлял в Голливуде интересы Лоренса Оливье.
В тот вечер Майрон опоздал. К моменту, когда он добрался до площадки, огонь уже догорал. С ним приехали двое: Оливье и Вивьен Ли.
Что именно Майрон сказал брату, биографы передают по-разному. В одних книгах это «Хочу познакомить тебя со Скарлетт О’Харой», в других — «Эй, гений, знакомься: вот твоя Скарлетт», в третьих просто «Вот твоя Скарлетт». Точной записи не существует, сцену восстанавливали по рассказам присутствовавших годы спустя, и сходятся они в сути, а не в словах.
Сходятся все и в другом: продюсер обернулся, увидел в отсветах догорающего пожара лицо женщины, которую видел до этого только на плёнке, и что-то в его голове щёлкнуло.
Через два дня, 12 декабря 1938 года, Дэвид Селзник писал жене Ирен в Нью-Йорк. Письмо сохранилось. Продюсер описывал в нём, как брат явился на площадку с опозданием, и добавлял про свою гостью: «Тс-с-с: она тёмная лошадка на роль Скарлетт, и выглядит чертовски хорошо».
В той же переписке он перечислял, кто остался в финале. Полетт Годдар, Джин Артур, Джоан Беннетт и Вивьен Ли.
20 декабря начались решающие пробы. Финалистки играли по три ключевые сцены. Двоих, Годдар и Ли, снимали в цвете, что по тем временам означало высшую степень серьёзности намерений. Пробы Ли закончились 21 и 22 декабря.
А на Рождество, 25 декабря 1938 года, режиссёр Джордж Кьюкор сообщил ей решение. Слова его передают так: «Ну что, Вивьен, похоже, мы с вами застряли друг с другом».
13 января 1939 года студия объявила состав публично. 16 января был подписан контракт.
Что было дальше
Америка встретила новость без восторга.
Газеты Юга возмущались: британка в роли Скарлетт О’Хары. Читатели писали в студию гневные письма. Вопрос акцента обсуждался всерьёз и долго, к актрисе приставили педагога по южному произношению, и работала она с ним каждый день.
Помогло то, чего никто не планировал. Человек, которого с шести лет возили из страны в страну и сажали в классы с чужим языком, умеет слушать чужую речь и повторять её. Французский и итальянский она когда-то взяла именно так. Южное произношение оказалось просто ещё одним языком в этом ряду.
Съёмки шли тяжело. Кьюкора с картины сняли, на его место пришёл Виктор Флеминг. Рабочий график у исполнительницы главной роли был такой, что на площадке она проводила больше времени, чем кто-либо другой в этом фильме.
Премьера состоялась 15 декабря 1939 года в Атланте, в кинотеатре Loew’s Grand. На улицах города в тот день собралось, по оценкам, около трёхсот тысяч человек.
Больше в вопросе о британке никто не сомневался.
29 февраля 1940 года Вивьен Ли получила «Оскар» за лучшую женскую роль. Позже, в 1952-м, она получит второй, за Бланш Дюбуа в «Трамвае „Желание“».
Со здоровьем ей не повезло, и об этом при её жизни писали осторожно, а она сама почти не говорила. Друзья и биографы сходятся на том, что последние годы дались ей тяжело. Вивьен Ли умерла в Лондоне 8 июля 1967 года, ей было пятьдесят три.
Морин О’Салливан, та самая соседка по монастырской спальне, пережила её больше чем на тридцать лет и умерла в 1998 году, в восемьдесят семь.
Про случайности и про одно предложение
Если разложить эту историю по пунктам, почти всё в ней держится на случайностях.
Начать можно с того, что британская колония в Индии от скуки играла в театр, и трёхлетнего ребёнка вывели читать стишок про пастушку просто потому, что ребёнок был под рукой. Дальше был монастырский пансион, где спектакли и музыка входили в программу наравне с арифметикой. Был Париж, куда четырнадцатилетняя уговорила себя перевести. Была пьеса, после которой о ней наутро написали все лондонские газеты. Был фильм, где она снималась с подругой по монастырской спальне и где её впервые заметил американский продюсер.
И появлялся, наконец, пожар, назначенный на конкретный вечер по хозяйственной надобности, и опоздавший на этот пожар агент, которому взбрело в голову привезти с собой гостей.
Убери любое звено, и цепочка рассыплется.
Но есть в этой истории одна вещь, которая случайностью не была ни минуты. Между шестилетней девочкой, объявившей о своих планах соседке по кровати, и двадцатипятилетней женщиной, стоявшей в отсветах горящих декораций, прошло восемнадцать лет. Восемнадцать лет, четыре страны, три чужих языка, замужество, ребёнок, брошенная академия и десяток проходных ролей.
И за все восемнадцать лет она ни разу не передумала.
А вы верите детским заявлениям вроде «я стану великой актрисой», или считаете, что их говорят все, а сбываются они у одной из миллиона по чистому везению?
