В цеху пахло горячим металлом и остывающим кофе из автомата. Смена заканчивалась, когда Сергей Петрович вышел на середину пролёта с телефоном в руке и вдруг сел прямо на ящик с ветошью.
— Мужики, — сказал он и почему-то охрип. — Мужики, а ведь наш билет.
Дальше был крик, какого в этом цеху не слышали никогда. Толик уронил рукавицы, кто-то забарабанил гаечным ключом по швеллеру, сварщик Витёк обнимал табельщицу, которую вообще-то недолюбливал.
Бригада выиграла. По-крупному. Двадцать четыре миллиона на двенадцать человек, по два на каждого.
Восемь лет они складывались на эту лотерею. Каждый месяц по пятьсот рублей, Сергей Петрович собирал наличкой, вписывал в затёртую тетрадку напротив фамилий и покупал билеты «Русского лото» на всю бригаду. Ритуал. Над ним посмеивались, но сдавали исправно все.
Все, включая Данила. Восемь лет, ни одного пропуска. Он и придумал-то эту складчину когда-то, в курилке, между двумя сменами.
Только в тот месяц Данила в цеху не было.
В середине июля он нагнулся за упавшей деталью, и спину прострелило так, что он сполз по станку на пол. Грыжа. Больничный, уколы, лежать на доске, вставать по стеночке. Домой к нему заходил один Толик, приносил апельсины и заводские сплетни.
Сбор в тот месяц шёл как обычно. Часть в цеху, часть скинули в рабочий чат. Данил всё видел с телефона, лёжа на своей доске.
«Серёж, я за июль переведу, скинь номер», — написал он бригадиру.
«Да лежи ты, не дёргайся, — ответил Сергей Петрович. — Выйдешь — занесёшь. Не горит».
Данил успокоился и отложил телефон. Не горит так не горит.
Тираж был третьего августа.
Про выигрыш Данил узнал от Толика, по телефону, и минут пять просто молчал в трубку, а потом засмеялся. Два миллиона. Он уже знал, куда: доплатить за операцию, закрыть кредит жены, свозить наконец Оксану к морю, а то восемь лет всё «потом».
Через два дня он приехал в цех. Ещё осторожно, боком, но приехал. Ребята хлопали по плечу, кто-то совал стакан, атмосфера была как на свадьбе.
Сергей Петрович подошёл последним. В руках у него была та самая тетрадка.
— Данил, ты это… не обижайся, — начал он, глядя куда-то в сторону. — Мы тут посоветовались. За июль ты не сдавал. Вот, гляди, прочерк напротив тебя. Уговор есть уговор: не сдавал — значит, не в деле.
В цеху стало очень тихо. Кто-то отвёл глаза, кто-то разглядывал носки ботинок.
Данил посмотрел на тетрадку. Потом на бригадира. Потом достал из кармана телефон и открыл ту самую переписку.
— Серёж, — сказал он ровно. — А это тогда что?
Он повернул экран к бригадиру. «Выйдешь — занесёшь. Не горит». Дата — двадцать второе июля. Подпись отправителя одна, и она была не Данила.
Сергей Петрович читал недолго. Побагровел, начал что-то про «уговор» и «все сдали, а ты нет», но голос у него уже плыл.
— Я не отказывался, — сказал Данил всё так же тихо. — Я лежал с грыжей и предлагал перевести. Ты сам сказал ждать. Восемь лет я не пропустил ни рубля. А теперь, когда выпало, я вдруг чужой?
Спор в тот вечер ничем не кончился. Часть бригады была за Данила, часть бубнила про правила. Деньги стояли на счёте нетронутыми: такой куш просто так не поделишь, нужна была подпись всех.
Тогда Данил пошёл в районный суд.
Он принёс всё: восьмилетнюю историю переводов и наличных взносов, показания Толика, ту самую тетрадку, где семь лет подряд напротив его фамилии стояли аккуратные галочки, и скриншот переписки с бригадиром.
Судья слушала внимательно и в решении написала коротко и ясно: человек восемь лет исполнял общую договорённость, а отсутствие на работе по болезни само по себе не лишает его права на общий выигрыш, тем более что он предлагал внести долю и получил прямое согласие подождать.
Часть джекпота, приходящуюся на спорную долю, придержали до вступления решения в силу. А своё Данил в итоге вернул. Все два миллиона, до копейки.
Оксану он к морю всё-таки свозил. В сентябре, когда спина отпустила.
А складчину в бригаде с тех пор ведут по-новому: взнос можно перевести на карту, и напротив каждой фамилии теперь ставят не галочку в тетрадке, а отметку в общем чате. Чтобы больше ни у кого не вышло «прочерка» за тот месяц, когда человек просто лежал дома и не мог дойти до цеха.
