Белый волос Янина Подкопаева выловила из борща ложкой. Длинный, сантиметров двадцать, чуть волнистый, он лёг на край тарелки и заблестел под лампой, как леска.
— Артём, — сказала она очень спокойно. — Это что?
— Это не моё, — сразу ответил муж и на всякий случай потрогал свою короткую стрижку.
— Я вижу, что не твоё. У тебя таких отродясь не было.
— Это козье, — признался Артём и опустил глаза в свою тарелку. — Натуральное. Не синтетика. Ты не переживай, она мытая.
Янина отодвинула борщ. Двадцать семь лет она проработала технологом на кондитерской фабрике, и в цех там не пускали даже с ресницей на халате. На санпропускнике стояла женщина с фонариком и ловила каждый волосок. А дома, в собственной кухне, в собственном борще плавала борода.
Шло десятое ноября. Борода жила у них третий день.
Началось всё прошлой зимой, двадцать девятого декабря. Артёму Подкопаеву тогда было пятьдесят один, он двенадцатый год водил погрузчик на большом продуктовом складе за кольцевой и ни о каких бородах не думал. В обед ему позвонил знакомый из соседнего гаража, баянист из Дома культуры. Этот человек двадцать лет подряд в декабре ходил по квартирам Дедом Морозом, у него была своя тетрадка с адресами и свой костюм, пахнущий нафталином.
— Тёма, выручай, — сказал баянист в трубку. — Я не смогу. Совсем не смогу, не спрашивай. Двенадцать адресов на тридцатое и тридцать первое. Люди ждут.
— Я? — переспросил Артём и даже заглушил погрузчик. — Я ж не артист. Я поддоны вожу.
— Ты здоровый и басом говоришь. Больше ничего не надо. Стишок послушал, подарок отдал, «с Новым годом» сказал. Костюм завезу вечером.
Костюм оказался мал. Баянист был человеком некрупным, а в Артёме метр девяносто и сто восемь килограммов, и рукава шубы кончились у него чуть ниже локтя. Варежки не налезли совсем. Синтетическая борода на резинке пахла шкафом и всё время уезжала на ухо. Янина в тот вечер смеялась до слёз, сидя на диване.
— Ты как медведь в школьной форме, — говорила она, вытирая глаза. — Тебя же дети испугаются.
— Не испугаются, — неуверенно сказал Артём. — Я ласково.
Утром тридцатого он стоял перед первой дверью, на девятом этаже панельного дома на Заречной, и чувствовал себя так, будто сейчас будет экзамен по вождению. Позвонил. Открыли сразу, будто караулили за дверью.
Потом он много раз пытался рассказать Янине, что было дальше, и всё время сбивался. Дело было не в детях, хотя и дети были, конечно: где-то внизу, у колен, кто-то пищал, кто-то прятался за штору. Дело было во взрослых. Отец семейства, крупный мужик в майке, стоял в коридоре и смотрел на Артёма так, будто к нему пришёл сам министр. Мама шептала кому-то «смотри, смотри, кто пришёл» и сама смотрела во все глаза. Бабушка из кухни вышла в фартуке и с половником и так и простояла все двадцать минут с этим половником в руке.
Его ждали. Вот что он понял на первом же адресе. На складе погрузчик никто не ждёт, его зовут, когда поддон мешает проезду, и ругают, когда он задерживается. А тут за каждой дверью стояли люди, которые с утра поглядывали на часы и вздрагивали от каждого звонка.
Двенадцать раз за два дня ему открывали дверь с такими лицами.
Тридцать первого он вернулся домой в половине второго ночи. Сел на кухне, не снимая шубы с короткими рукавами, и долго молчал. Борода висела на одном ухе.
— Ну что, отмучился? — спросила Янина, ставя перед ним тарелку с оливье.
— Яна, — сказал Артём, глядя куда-то в холодильник. — Меня ждали. Понимаешь? Двенадцать раз. Один мужик в Северном мне на ухо шепнул, что сам в детстве Деда Мороза ни разу живого не видел. Сорок лет мужику.
— Ешь давай, Дед Мороз, — сказала Янина и погладила его по плечу. — Отмучился и хорошо. Больше не позовут.
Она ошиблась.
В феврале баянист сообщил, что Дедом Морозом больше ходить не будет, хватит, двадцать лет отходил. И отдал Артёму свою тетрадку. Толстую, в клеёнчатой обложке, с телефонами за много лет. Артём принёс её домой бережно, как документ, и положил на холодильник. Тетрадка пролежала там до осени, и Янина про неё забыла.
А Артём не забыл.
В начале ноября он пришёл с работы с огромным свёртком. В свёртке было семь метров красного бархата, моток белого искусственного меха и катушка золотой тесьмы.
— Это что? — спросила Янина.
— Шуба, — ответил Артём. — Будущая. Чужой больше не надену, у меня в ней руки мёрзнут.
— Ты что, шить собрался?
— А что такого. На машинке. Я видео посмотрел, там женщина за сорок минут показывает.
Старая ножная машинка досталась им вместе с квартирой от прежних хозяев и двадцать с лишним лет простояла под скатертью как тумбочка. Артём снял скатерть, протёр машинку от пыли, капнул масла из маслёнки, которой смазывал вилы погрузчика, и сел. Машинка взревела, как трактор. Иголка сломалась через три минуты.
Шил он неделю. По вечерам из комнаты доносился стук, ругань вполголоса и бормотание женщины из видео: «А теперь аккуратно заводим подкладку». Аккуратно у Артёма не выходило. Подкладку он два раза пришил наизнанку, один раз пришил к шубе собственный рукав свитера.
Примерки шли в коридоре перед большим зеркалом. Янина стояла сзади с полной горстью булавок и подкалывала ему подол.
— Не дыши, — говорила она.
— Я не дышу.
— Ты дышишь, у тебя спина ходит.
— Это я от волнения, — объяснял Артём и тут же ойкал, потому что булавка входила не в бархат.
— Это я от волнения, — отвечала Янина, но смеялась при этом в кулак.
Пока шуба была только шубой, Янина держалась. Ну, нашёл себе человек занятие. Другие мужья мотоциклы собирают, сосед снизу три года строит в гараже аэросани. Пусть шьёт.
А потом пришла борода.
Её привезли в коробке, переложенной папиросной бумагой, как дорогие туфли. Борода была из козьей шерсти, белая, густая, длиной до середины груди, с отдельными усами на мягких крючках. Артём вынул её двумя руками, как новорождённого.
— Сколько? — спросила Янина, не глядя.
— Четырнадцать, — тихо сказал Артём.
— Сотен?
— Тысяч.
Янина села на табуретку в прихожей.
— Четырнадцать тысяч, — повторила она. — Артём. Это сорок килограммов шоколадной глазури. Высшего сорта. У нас на фабрике за такие деньги…
— Яна, синтетика на морозе колом стоит. А эта живая. Ты потрогай.
Она потрогала. Борода была мягкая, тёплая и пахла чем-то деревенским.
С этого дня белые волосы стали появляться везде. На подушке. В раковине. На её зелёном свитере. В борще, это уже было известно. Через неделю Янину остановили на санпропускнике фабрики. Женщина с фонариком сняла с её белого халата длинный волнистый волос и подняла его к свету.
— Подкопаева, — сказала она строго. — Это чьё?
— Козье, — устало ответила Янина. — Мужа.
— Мужа или козье?
— И то и другое.
Женщина с фонариком подумала и записала в журнал «посторонний волос животного происхождения». Янина двадцать семь лет проходила этот пропускник без единой записи.
Вечером Артём мыл бороду. Её шампунем. И сушил её феном, держа на вытянутой руке, как кошку после ванны. Потом расчёсывал её расчёской.
— Она теперь пахнет моим шампунем, — сказала Янина, стоя в дверях ванной. — А я, между прочим, пахну козой.
— Ты пахнешь ванилью, — возразил Артём, не отрываясь от бороды. — Всегда ванилью. Это у тебя профессиональное.
Голос он ставил в гараже. В гаражном ряду за домом вечерами было тихо, только у кого-то бубнило радио и лаяла собака сторожа. Теперь к этим звукам добавился бас. Артём закрывался изнутри, включал лампу и по полчаса говорил в пустоту, на разные лады:
— А кто это тут у нас?
— А кто это у нас такой большой?
— А ну-ка, а ну-ка, кто стишок знает?
Собака сторожа сначала лаяла на каждую фразу, потом привыкла и стала подвывать. Сосед по гаражу, тот самый, что три года строит аэросани, на третий вечер постучал в ворота.
— Тёма, у тебя всё нормально?
— Нормально. Репетирую.
— А, — сказал сосед. Постоял. — А стишок можно?
И, не дождавшись ответа, прочитал через ворота «Белую берёзу» Есенина целиком, с выражением. Артём сказал «молодец» и выдал ему из коробки мандарин.
Дома было хуже. Дома Дед Мороз был круглые сутки. Янина приходила с фабрики в восемь вечера, после двенадцатичасовой смены, с гудящими ногами и запахом карамели в волосах, открывала дверь, и из комнаты навстречу ей разносилось густое, ласковое:
— А кто это тут у нас пришёл?
— Я пришла, — отвечала Янина, стягивая сапоги.
— А кто это у нас такой усталый?
— Технолог второй категории. Смена с восьми до восьми. Стишок не буду.
— Ну хоть один, маленький…
— Артём. Я тебя прошу.
Он отставал. На пять минут. Потом из ванной снова доносилось бархатное «а кто это у нас зубы чистит».
На складе тоже прознали. Артём сам виноват: стал напевать в кабине погрузчика «В лесу родилась ёлочка» низким голосом и так увлёкся, что однажды поставил поддон с сахаром в ряд с бытовой химией. Напарник, молодой парень, ходивший с наушниками даже в столовую, специально снял их, чтобы послушать.
— Подкопаев, — сказал начальник смены, когда всё выяснилось. — Ты нам сахар со стиральным порошком не смешивай. Ты лучше на корпоративе выступи.
— Бесплатно? — уточнил Артём.
— Бесплатно, — подтвердил начальник смены. — Зато стишок тебе я сам расскажу. С табуретки.
Бытовка хохотала. С того дня на складе его звали просто Дед. «Дед, подвинь паллету». «Дед, тебя к воротам». Кладовщица притащила ему из отдела фруктов ящик подмятых мандаринов «на реквизит», а грузчики выточили на станке посох из старого черенка от лопаты и обмотали фольгой.
К двадцатому ноября шуба была готова. Она вышла кривоватой, с одним рукавом чуть длиннее другого, зато в ней можно было поднять руки. Опушку Артём пришивал вручную, три вечера подряд, исколов все пальцы. Шапку он сшил из обрезков. Пояс купил готовый.
Дома шуба поселилась на спинке старого деревянного стула в большой комнате. Стул был ещё родительский, тёмный, с вытертым до светлого дерева верхом спинки. Красный бархат свисал с него тяжёлыми складками, белая опушка ложилась поверх, а рядом на сиденье, расчёсанная и пушистая, отдыхала борода. Артём ещё в ноябре повесил на окно гирлянду, «для настроения», и по вечерам от неё по бархату бегали тёплые жёлтые огоньки.
Янина однажды остановилась перед этим стулом, долго смотрела на шубу, на бороду, на огоньки. И сказала вслух, сама себе:
— Ну хоть красиво.
Она тогда ещё не знала про листовки.
Листовки Артём заказал в копировальном центре у остановки, двести штук на цветной бумаге, и расклеил по подъездам своего района и трёх соседних. Наверху был нарисован Дед Мороз с мешком, внизу два телефона. Между ними крупно стояло: «Дед Мороз и Снегурочка. Поздравим с душой».
Первый звонок Янине пришёл двадцать седьмого ноября, в одиннадцать утра, в самый разгар смены. На фабрике шёл предновогодний сезон, линии работали без остановки, по цеху ехали тысячи коробок с конфетами для детских подарков. Янина стояла у глазировочной машины, когда в кармане халата зажужжал телефон.
— Здравствуйте, это Снегурочка? — спросил вежливый женский голос.
— Простите, кто? — переспросила Янина, перекрикивая шум.
— Снегурочка. С листовки. У вас второй номер. Я хотела уточнить: вы будете в голубом или в белом? И коса у вас своя или парик? У нас просто дочка очень разбирается.
Янина молча смотрела, как глазурь стекает по конфетам ровными шоколадными волнами. Потом сказала, что перезвонит, и до конца смены не сказала больше никому ни слова.
Дома она положила листовку на стол перед мужем. Положила аккуратно, ровно, как кладут на стол заявление.
— Это что? — спросила она.
— Листовка, — ответил Артём и заулыбался. — Хорошо вышла, да? Мне в копировальном сказали, что Дед Мороз у них по шаблону, а я попросил, чтоб с мешком.
— Артём. Тут написано «Снегурочка».
— Ну да. Люди пару просят. Пара дороже, четыре с половиной против трёх. Да и как без Снегурочки, Яна. Дед Мороз без Снегурочки как погрузчик без вил.
— А Снегурочка кто?
— Ты, — сказал Артём так, будто это само собой разумелось.
— Ты меня спросил?
Артём открыл рот. Закрыл. Подумал.
— Я думал, ты обрадуешься.
— Мне сорок девять лет, Артём! — сказала Янина, и голос у неё сорвался. — Сорок девять! У меня декабрь, у меня сезон, у меня двенадцать тысяч подарочных наборов в смену! Я прихожу и падаю! Какая я Снегурочка? Ты бы меня хоть спросил! Хоть раз за этот месяц ты меня о чём-нибудь спросил?
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Артём остался сидеть на кухне с листовкой. Нарисованный Дед Мороз смотрел на него с бумаги радостно и глупо.
На следующий день Артём переклеил листовки. Слово «Снегурочка» он аккуратно заклеил белыми полосками бумаги, все двести штук, обойдя все четыре района до полуночи. Но звонки на второй номер всё равно шли. Янина отвечала коротко: «Снегурочки не будет». И клала трубку.
В декабре Артёма дома почти не стало.
Он уходил в семь на склад, после смены ехал на заказы: корпоративы, детские сады, утренники в офисах. С двадцать шестого взял отгулы и ушёл в Деды Морозы целиком. В телефоне у него стояло расписание на сорок адресов, на шесть дней. Каждый адрес был будильником, а у каждого будильника была подпись: «Строителей 4, кв 12, подарок в тумбе у двери», «Садовая 9, кот злой, бороду беречь», «Лесная 2, папа задержится, тянуть время». Будильники звенели и ночью, потому что он забыл выставить, где утро, а где вечер. Янина просыпалась в три часа от бодрой музыки и находила мужа сидящим на кровати с телефоном.
— Это не тот, — бормотал он. — Это на завтра. Спи.
Заказчики звонили в любое время. Один мужчина уточнял, может ли Дед Мороз выйти из шкафа, а не из двери. Другой просил прийти к его маме, которой семьдесят три года, просто постучать в дверь, вручить коробку зефира и прочитать ей стишок, а не наоборот. Женщина из бухгалтерии какой-то фирмы долго выясняла, танцует ли Дед Мороз ламбаду. Артём на всё говорил «сделаем». Янина слушала эти разговоры из кухни и молча мешала суп.
Ела она теперь одна. Варила на двоих по привычке, а потом половину убирала в холодильник. Белые волосы находила по-прежнему, только теперь без хозяина.
А по чужим ёлкам Артём ходил так, будто родился в этой шубе.
На Лесной папа и правда задержался. Он застрял в пробке с подарком в багажнике, мама в коридоре показывала Артёму на пальцах «десять минут», потом «ещё пять», потом закрывала лицо руками. Артём тянул время как мог. Загадывал загадки. Водил хоровод. Пел. Рассказывал, как олени у него в упряжке подрались из-за морковки. Мама за спиной у детей тряслась от беззвучного смеха. Когда папа наконец ввалился с подарком и мокрой от снега головой, мама обняла Артёма прямо в шубе и шепнула: «Вы святой человек».
На Садовой кот и правда был злой. Он сидел на шкафу, долго примеривался и в самый торжественный момент прыгнул Артёму прямо на бороду. Повис. Хозяин квартиры, взрослый человек в галстуке, полчаса потом извинялся на лестнице и предлагал оплатить химчистку. Борода выдержала. Артём ещё раз мысленно поблагодарил себя за четырнадцать тысяч.
На Октябрьской дверь открыл мужчина лет сорока, в домашних трениках, поздоровался и вдруг прищурился.
— Подкопаев? С третьего склада? Ты, что ли?
— Тише, — сказал Артём басом, оглядываясь на детскую. — Я Дед Мороз.
— Понял, — шепнул мужик, кивнул и тут же громко крикнул в комнату: — Дети! Дед Мороз пришёл! Настоящий!
Потом, уже у порога, сунул ему в карман мандарин и шепнул: «Я в ночную на погрузке. Никому не скажу».
И почти везде, на каждом втором адресе, кто-нибудь из детей, выглядывая из-за маминой юбки, спрашивал одно и то же: «А где Снегурочка?» Артём наклонялся, насколько позволял живот, и отвечал серьёзно:
— Снегурочка на фабрике. Конфеты делает. Те самые, что у вас в подарке. Без неё у вас в мешке одни мандарины были бы.
Дети кивали с уважением. А взрослые переглядывались.
Тридцать первого декабря сороковой адрес закрылся без двадцати десять вечера. Это была большая семья на Заводской, с ёлкой до потолка. Артём вышел из подъезда, сел в свою старую машину и снял шапку. Голова была мокрая. Голос сел до шёпота. Посох лежал на заднем сиденье, мешок рядом, тяжёлый, хотя все подарки он раздал ещё днём. Борода лежала на приборной доске и тихонько шевелилась от печки.
Сорок адресов. Сорок раз ему открыли дверь с такими лицами. Можно было ехать домой.
Домой ему не очень хотелось. Не потому, что не любил. Потому что знал: Янина уже месяц разговаривает с ним только про то, где лежат чистые полотенца.
Телефон зазвонил, когда он поворачивал ключ. Незнакомый номер.
— Дед Мороз? — спросил женский голос, сухо и официально. — Нам бы Деда Мороза. Срочно. Одного, без Снегурочки.
— Простите, на сегодня всё, — прохрипел Артём. — Сорок адресов, голоса нет…
— Это срочно, — повторил голос. — Записывайте адрес. Улица Металлистов, дом…
Он не дослушал. Адрес он узнал с первых цифр. Улица Металлистов, дом семнадцать, квартира сорок один. По этому адресу он жил двадцать четыре года.
Ехал он медленно. Всю дорогу думал, что сейчас будет, и ничего хорошего не придумал. На всякий случай надел шапку обратно. Подумал и надел бороду. Если уж получать, решил он, то в полной форме.
У своей двери он постоял. Потом позвонил. Длинно, как звонил на всех сорока адресах.
Дверь открылась сразу, будто караулили.
На пороге стояла Янина. В белом фабричном халате и белой шапочке технолога, застёгнутая на все пуговицы, строгая, как санпропускник.
— Здравствуйте, дедушка, — сказала она. — Проходите. Обувь снимите, у нас пол мытый.
Артём снял валенки. Прошёл в комнату. Посреди комнаты стояла табуретка. Тот самый старый деревянный стул, на котором месяц жила его шуба, был отодвинут к стене, а табуретка стояла в центре, на самом видном месте, под гирляндой.
— Залезайте, — сказала Янина.
— Куда? — не понял Артём.
— На табуретку, дедушка. Стишок.
Он посмотрел на неё. Янина не улыбалась. Совсем. Только в углу рта что-то еле заметно подрагивало.
Артём вздохнул, придержал полы шубы и залез на табуретку. Табуретка скрипнула под ста восемью килограммами и сорока адресами. Он подумал, какой стишок знает. Знал он, как выяснилось, только один. Тот, что ему через ворота гаража прочитал сосед.
— «Белая берёза под моим окном», — прохрипел Дед Мороз, — «принакрылась снегом, точно серебром…»
Дочитал до конца. Все четыре куплета. Янина стояла перед ним, сложив руки на груди, и слушала внимательно, как на дегустации.
— А кто это тут у нас такой молодец? — спросила она низким голосом, его голосом, точь-в-точь. Два месяца он репетировал на ней, и она выучила всё наизусть. — А ну-ка, а подарок?
— Подарки кончились, — сказал Артём, слезая. — Сорок адресов. Всё раздал.
— А мешок тогда почему полный?
Артём посмотрел на мешок. Он и сам про него забыл. Развязал. Перевернул над диваном.
На диван посыпалось. Мандарины, штук двадцать, не меньше. Пачка чая с бергамотом. Связанная крючком белая снежинка. Баночка мёда, перевязанная ленточкой. Вязаные варежки, голубые. Стеклянный шарик с нарисованным снегирём. Коробка зефира. Тёплые носки с оленями. Брошка в виде ёлочки. И конфеты. Много конфет, горстями, в знакомых обёртках со снегом.
— Это что? — тихо спросила Янина.
— Это тебе, — сказал Артём. — Это не я. Это люди. Я им сказал, что Снегурочка на фабрике, конфеты делает. Они и стали передавать. На каждом адресе. «Передайте Снегурочке». Я брал, а то неудобно. Сорок адресов, Яна. Тебя на сорока ёлках ждали.
Янина села на диван. Взяла одну конфету, повертела в пальцах.
— Это наша, — сказала она дрогнувшим голосом. — Вторая линия. Я её в октябре глазировала. Они мне мои же конфеты передали.
И засмеялась. Так, что сняла шапочку технолога и уткнулась в голубые варежки. Артём сел рядом, сколько позволяла шуба.
— Кто звонил-то? — спросил он. — Голос незнакомый.
— Соседка снизу, — ответила Янина, вытирая глаза варежкой. — С её телефона. Номер твой у тебя на холодильнике в тетрадке, я его давно знаю. Я ведь тоже заказчица, Артём. У меня тоже очередь. Я тебя с двадцать шестого жду.
Она встала, достала из кармана халата конверт и положила ему на колено.
— Три тысячи. Без Снегурочки, по прейскуранту.
— Яна, ты что…
— Бери. Всё по-честному. И бороду дай.
Он снял бороду и отдал ей. Янина надела её прямо поверх халата, поправила усы на крючках, повернулась к зеркалу в коридоре. Белая козья шерсть легла ей на грудь, до самого пояса.
— Вот за что четырнадцать тысяч, — сказала она с уважением. — Мягкая.
Потом развернулась к мужу и сказала его голосом, низким и ласковым:
— А кто это тут у нас пришёл?
— Я пришёл, — ответил Артём.
— А кто это у нас такой усталый?
— Водитель погрузчика, — сказал он. — С третьего склада. Сорок один адрес за неделю. Стишок уже был.
Куранты они слушали так: он в красной шубе и без бороды, она в белом халате и в бороде. На столе стоял оливье и лежали двадцать мандаринов. Перед самым боем Янина повернулась к нему.
— Двадцать девятое и тридцатое я на следующий год возьму за свой счёт, — сказала она. — Сразу говорю. Но коса будет моя. Своя. Никаких париков.
— Голубое или белое? — спросил Артём.
— Спроси меня, — сказала Янина. — В ноябре. Вот тогда и спроси.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
