Кони-Айленд, лето, около 1910 года. Пляж давно опустел, карусели встали, а в салуне под вывеской «Даймонд Тонис» только начинается рабочая ночь. Пахнет пивом, жареными моллюсками и морской сыростью, которая к утру оседает на стёклах.
В углу стоит расстроенное пианино. За ним сидит худой парень лет семнадцати. Пальцы бегают по клавишам так быстро, что посетители у стойки начинают притоптывать, сами того не замечая. Играет он рэгтайм, рваную синкопированную музыку, которую приличная публика тогда считала кабацкой.
Лицо у парня такое, что на него оборачиваются. Маленький рост, большие уши, почти нет подбородка. И нос. Огромный, длинный, с круглым тяжёлым кончиком. Такой нос входит в комнату раньше хозяина.
Хозяин салуна, Тони, носит на пальцах столько бриллиантов, что за них его и прозвали Даймонд Тони, Бриллиантовый. Бриллианты все поддельные. Много лет спустя пианист будет рассказывать со сцены, как в салун однажды ворвался грабитель с пистолетом. Тони, по его словам, сам протянул руки с перстнями. Грабитель посмотрел на камни и отказался: у его жены дома, мол, подделки и то получше.
Пианиста зовут Джеймс Фрэнсис Дюранте. В салунах его знают как Рэгтайм Джимми. Он играет всю ночь, семь ночей в неделю, и ему кажется, что лучше работы на свете нет.
Пройдёт двадцать с небольшим лет, и этот нос будет знать вся Америка. Дюранте станет звездой Бродвея, кино, радио и телевидения. А нос, над которым в детстве потешалась вся улица, превратится в его главный капитал и получит собственное имя: Шноццола.
Катрин-стрит, девяносто
Родился он 10 февраля 1893 года в Нью-Йорке, в квартире дома номер 90 по Катрин-стрит. Это Нижний Ист-Сайд, самый тесный и шумный угол Манхэттена: иммигранты, лотки, бельё на верёвках между домами, дети, которые с утра до ночи пропадают на улице.
Родители Джимми приехали из Италии, из Салерно. Отец, Бартоломео Дюранте, перебрался в Америку в 1880-х. По семейным рассказам, поначалу он работал на стройке надземной железной дороги на Третьей авеню, а потом открыл маленькую парикмахерскую и стриг и брил клиентов до семидесяти пяти лет. Мать, Роза Лентино, тоже была родом из Салерно. Джимми рос младшим из четырёх детей.
По субботам он работал в отцовской парикмахерской. Работа была простая: намылить клиенту щёки, пока отец правит бритву. В 1931 году журнал Photoplay рассказывал об этом как о семейном анекдоте. Отец будто бы мечтал, чтобы сын продолжил дело. Но клиенты, увидев над собой этот нос, так хохотали, что отец то и дело их резал. На этом парикмахерская карьера Джимми и закончилась. Сколько в этой истории правды, а сколько эстрадной байки, сказать трудно. Сам Дюранте любил её рассказывать.
Мальчик прислуживал в церкви Святого Малахии на Манхэттене, в квартале театров. Продавал газеты на улицах. Позже он вспоминал, как бегал с пачкой газет мимо питейных заведений и заглядывал под качающиеся двери салунов. Там внутри кто-нибудь всегда колотил по пианино.
— Я думал, что самая шикарная работа на свете у парня, который лупит по пианино в салуне. Я хотел быть им, — рассказывал Дюранте репортёру агентства UPI в 1959 году.
Говорил он, кстати, всю жизнь с тем самым нью-йоркским акцентом улиц, путая слова и коверкая грамматику. Потом это тоже станет частью номера.
В школе ему доставалось каждый день. Маленький, некрасивый, с таким носом, он был идеальной мишенью. Биографы пишут, что Джимми проводил в классе ровно столько времени, сколько было нельзя не провести.
Интересно, что газеты он, по рассказу того же UPI, продавал неплохо. Люди покупали у него номер просто ради того, чтобы посмотреть на это лицо и улыбнуться. Журналист потом заметил, что первые деньги смехом Дюранте заработал задолго до сцены.
Пятьдесят центов за урок
Пианино в доме Дюранте появилось благодаря родственникам: его просто отдали семье. Бартоломео отнёсся к этому серьёзно. Он нашёл сыну учителя и платил по пятьдесят центов за урок. Для парикмахера с Катрин-стрит деньги заметные.
Отец мечтал, что сын станет концертным пианистом. Будет играть во фраке, в зале с люстрами, серьёзную музыку.
Сын слушал другое. Из-под тех самых дверей салунов доносился рэгтайм: синкопы, сбитый ритм, левая рука прыгает, правая подхватывает. Джимми начал играть так же.
Отец был разочарован до глубины души. Дюранте потом вспоминал, как тот кричал на него из-за этой музыки:
— Так играют только пьяницы! — кричал Бартоломео.
По словам биографов, отец несколько лет вообще отказывался слушать, как играет сын.
Школу Джимми бросил в седьмом классе. Для Нижнего Ист-Сайда того времени ничего необычного: восьмилетку тогда заканчивали меньше десяти процентов городских детей. Зато теперь можно было целиком уйти в музыку.
Он начал с самых дешёвых заведений. Играл в тесных пивных, где пианист стоит в одном ряду с плевательницей. Учился держать зал, подстраиваться под пьяного певца, играть по десять часов подряд и не сбиваться.
Рэгтайм Джимми с Кони-Айленда
Лет в шестнадцать-семнадцать он добрался до Кони-Айленда. Летом это была главная площадка развлечений Нью-Йорка: аттракционы, пляж, толпы приезжих и десятки салунов вдоль набережной. Джимми играл в «Даймонд Тонис» и у Кэри Уолша, в заведении с поющими официантами. Работал всё лето напролёт, ночь за ночью, без выходных.
Поющий официант разносил пиво, а между столиками пел, и посетители бросали ему мелочь. Пианисту в таком месте надо было уметь подхватить любую песню в любой тональности с первых двух нот.
У Кэри Уолша Джимми познакомился с одним таким официантом, щуплым пареньком с огромными глазами. Его звали Эдди Кантор. Пройдёт время, и Кантор станет одним из самых известных артистов Америки, звездой Бродвея и радио. Но тогда это были просто два мальчишки из бедных кварталов, один поёт, другой аккомпанирует.
Много лет спустя Кантор сказал о своём старом аккомпаниаторе так:
— Джимми был пианистом для пианистов, — вспоминал Эдди Кантор.
Это высшая похвала в профессии: значит, его игру ценили не только подвыпившие посетители, но и коллеги, которые сами знали в этом толк.
Потом Джимми играл в «Чатем-клаб» в Чайнатауне. Заведение было уже рангом повыше, публика почище. Прозвище Рэгтайм Джимми прилипло к нему крепко.
Была в те годы и первая любовь. Девушку звали Глэди, больше о ней ничего не известно. Журналист UPI, писавший о Дюранте в 1959 году, рассказал эту историю коротко: Глэди ушла от него к парню с «нормальным носом». Джимми переживал тяжело. Нос, который и так был его вечной бедой, теперь отнял у него ещё и девушку.
Тогда он, наверное, и подумать не мог, что однажды будет хвастаться этим носом перед всей страной.
Единственный не из Нового Орлеана
Во второй половине 1910-х в Нью-Йорк приехала новая музыка. Её называли джазом, и играли её поначалу музыканты с Юга. Одним из первых джазовых оркестров города стал Original New Orleans Jazz Band, «Оригинальный новоорлеанский джаз-бэнд».
Джимми Дюранте взяли туда пианистом. Он оказался единственным участником, который не был родом из Нового Орлеана. Парень с Катрин-стрит, сын парикмахера из Салерно, играл джаз наравне с южанами и записывал с ними пластинки.
Оркестр работал в клубе «Аламо» в Гарлеме. Дюранте там был не просто пианистом: со временем он стал руководителем оркестра и сам подбирал артистов для программы. Проработал он в «Аламо» до 1921 года.
Именно тогда родилась его будущая манера. Посреди номера Джимми мог перестать играть, повернуться к залу и выдать шутку. Каждую строчку оркестр отбивал аккордом, как барабанщик в цирке отбивает трюк. Публика хохотала. Сам Дюранте пел хриплым голосом, тараторил, путал слова. Получалось смешно, а главное, ни на кого не похоже. Этот приём остался с ним на всю жизнь.
В 1920 году оркестр переименовали: теперь он назывался Jimmy Durante’s Jazz Band, «Джаз-бэнд Джимми Дюранте». Имя пианиста впервые оказалось на афише крупными буквами.
19 июня 1921 года Джимми женился. Его избранницу звали Джин Олсон, она была родом из Огайо и на три года моложе мужа. Ему было двадцать восемь.
Примерно в те же годы у носа появилось имя. Английское жаргонное «шноз», большой нос, Джимми переделал на итальянский лад и получил «шноццола». По одной из версий, впервые так его назвал эстрадный артист Джек Даффи прямо в «Аламо». Слово прилипло намертво и стало вторым именем Дюранте. Афиши, газеты, коллеги, а потом и вся страна звали его просто Шноццола.
Клуб, которому не хватило одной буквы
В 1920-х в Америке действовал сухой закон. Выпивку продавать запрещалось, и по всему Нью-Йорку работали тайные клубы, спикизи, куда пускали «своих». Музыка там звучала до утра.
В 1923 году Дюранте вместе с компаньонами открыл собственный клуб на Западной 58-й улице. Назвать его решили по имени хозяина: Club Durante.
Дальше случилась история, которую потом пересказывали все биографы. Художник, писавший вывеску, потерял в фамилии последнюю букву «е». Получилось Club Durant.
Версий, почему ошибку так и не исправили, две. По одной, у хозяев попросту не было денег на переделку. По другой, Дюранте предложил доплатить художнику ещё сто долларов, но партнёры отказались. Так клуб и остался Club Durant, без «е». Под этим именем он вошёл в историю ночного Нью-Йорка двадцатых.
Партнёров звали Эдди Джексон и Лу Клейтон. Оба были танцорами. Джексон пел и танцевал, Клейтон был мастером софт-шу, мягкой чечётки без железных набоек. Клейтон к тому же оказался толковым дельцом и взял на себя все денежные дела.
Втроём они придумали номер. Назывался он «Три бродяги с опилок»: пол в таких заведениях посыпали опилками. Джимми колотил по пианино и выкрикивал шутки, Джексон и Клейтон танцевали, пели и подыгрывали. Зал ревел.
Клуб продержался недолго. Эдди Джексон потом рассказывал журналистам, как всё закончилось. Однажды вечером в клуб зашли двое приезжих. Джимми встретил их со всем радушием, усадил, угостил. Гости оказались агентами, которые следили за соблюдением сухого закона. Наутро двери клуба опечатали.
Но за эти месяцы о троице узнал весь ночной Нью-Йорк. Их пригласили в клуб «Пародия», а оттуда дорога вела в водевиль, в лучшие залы страны, включая знаменитый «Палас» на Бродвее.
Нос как капитал
Где-то в эти годы с Джимми случилась перемена, которую трудно объяснить словами. Мальчик, которого дразнили каждый день, вдруг перестал прятать лицо. Наоборот, он вытащил свой нос на самый свет рампы.
Журналист Морис Золотов в большом очерке 1950 года в Saturday Evening Post посчитал: к тому времени Дюранте уже двадцать семь лет упивался собственной некрасивостью. Двадцать семь лет назад был как раз 1923-й, год, когда открылся Club Durant.
Дюранте шутил о носе в каждом номере. Не проходило недели, чтобы его радиопередача обошлась без шутки про шноццолу. Он делал вид, что гордится им, и разыгрывал вокруг него целые сценки.
Золотов приводит фразу, которой Дюранте любил хвастаться:
— Красавчиков на свете миллион, а я такой один! — говорил Джимми.
В оригинале это звучит на его фирменном ломаном английском, примерно как «Дере миллион хорошеньких парней, но я новинка!». Переводить это дословно бесполезно. Суть в том, что человек, которому в детстве из-за носа не давали проходу, сделал этот нос своей визитной карточкой.
Тот же Золотов описывал Дюранте как человека очень мирного и застенчивого вне сцены, набожного католика. В письмах он то и дело писал «с Божьей помощью» и «да благословит вас Бог». А у служебного входа после спектаклей раздавал людям десятидолларовые купюры. Когда его спросили зачем, Дюранте ответил просто:
— Надо быть добрым. Для того нас и поставили на эту землю, чтобы быть добрыми, — объяснил он.
Бродвей, кино и слон
В 1929 году троица Клейтон, Джексон и Дюранте вышла на бродвейскую сцену в мюзикле Флоренза Зигфелда «Шоу-гёрл». Через год, 8 декабря 1930-го, они играли в мюзикле Коула Портера «Нью-йоркцы». Тогда же состоялся их дебют в кино, в фильме «Ночи придорожной гостиницы».
Потом Голливуд позвал Джимми одного. Студия MGM предложила ему контракт на пять лет. Для троицы это означало конец совместных выступлений, но не дружбы. Лу Клейтон стал менеджером Дюранте и вёл его дела ещё много лет. Эдди Джексон тоже никуда не делся: позже он регулярно выходил с Джимми на сцену и в телепередачах. Друзьями эти трое остались на всю жизнь.
В Голливуде Дюранте снимался в комедиях вместе с Бастером Китоном. «Говори проще», «Страстный водопроводчик», «Что? Нет пива?». Последнее название, кстати, говорит само за себя: сухой закон тогда доживал последние месяцы.
К 1934 году вся Америка напевала его песенку «Инка Динка Ду». Она стала его визитной карточкой до конца жизни.
В 1935 году Дюранте вернулся на Бродвей. Продюсер Билли Роуз ставил в огромном нью-йоркском театре «Ипподром» мюзикл «Джамбо» на музыку Ричарда Роджерса и Лоренца Харта. Это был наполовину спектакль, наполовину цирк: на сцене выступали настоящие животные, и главным среди них был слон.
На каждом представлении слон ставил ногу Джимми прямо на голову.
А главную сцену спектакля пересказывают до сих пор. Герой Дюранте пытается тайком увести своего любимого слона с территории цирка. Тут его останавливает шериф.
— Куда это вы ведёте слона? — спрашивает шериф.
— Какого слона? — невинно отвечает Дюранте.
За спиной у него при этом стоит живой слон. Зал «Ипподрома» лежал от смеха. Шутку потом повторили и в экранизации 1962 года.
Ещё одна фраза Дюранте ушла в народ так прочно, что американцы повторяют её до сих пор, часто даже не зная, откуда она. Это его вечное возмущённое восклицание:
— Каждый хочет влезть в мой номер! — жаловался он.
В газетах эта фраза встречается уже в 1940-х. Говорят, у троицы Клейтона, Джексона и Дюранте ещё в двадцатые была песенка с таким названием.
«Спокойной ночи, миссис Калабаш, где бы вы ни были»
В 1943 году на радио NBC вышла «Шоу Дюранте и Мура». Партнёром Джимми стал молодой ведущий Гарри Мур, и дуэт оказался на редкость удачным: хриплый, путающий слова Шноццола и аккуратный, интеллигентный Мур. Передачу слушала вся страна. Фраза Дюранте «Это мой мальчик сказал!» тоже разошлась по Америке.
А заканчивал Дюранте каждый выпуск одними и теми же словами. Он прощался со слушателями и добавлял:
— Спокойной ночи, миссис Калабаш, где бы вы ни были, — говорил Джимми в микрофон.
Кто такая миссис Калабаш, он не объяснял. И Америка гадала об этом десятилетиями. Версий набралось несколько.
Первая версия ведёт в Северную Каролину. Там есть рыбацкий городок Калабаш, известный своими жареными морепродуктами. Местные жители и родственники владелицы одного ресторана, Люси Коулман, рассказывают, что Дюранте с труппой однажды обедал у неё. Молодая хозяйка понравилась артистам, Джимми на прощание ей подмигнул, а потом будто бы и передал привет в эфире, не называя имени. Подтверждений этому, кроме семейных рассказов, нет.
Вторая версия самая трогательная. Первая жена Джимми, Джин, с которой он прожил больше двадцати лет, в 1943 году умерла. Многие считали, что «миссис Калабаш» это её ласковое прозвище, а «где бы вы ни были» обращено к ней. Эдди Джексон, ближайший друг, однажды прямо спросил Джимми, кто это. Дюранте ответил:
— Эдди, будь другом. Никогда больше меня об этом не спрашивай, — сказал он.
И Джексон больше не спрашивал.
Только в 1966 году, по данным биографов, Дюранте приоткрыл тайну на встрече в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне. Он рассказал, что эти слова были данью памяти жене. Когда-то они ехали на машине через всю страну и остановились в маленьком городке Калабаш. Джин так понравилось название, что она его запомнила. Добавку «где бы вы ни были» Джимми, по его словам, стал произносить уже после первого года.
Есть и третья версия, совсем прозаическая. Биограф Джан Роббинс в книге 1991 года писал, что фразу Дюранте придумал вместе с продюсером как случайную шутку. Никто не ожидал, что она станет знаменитой.
Какая из версий правдива, точно не знает никто. Возможно, правы все понемногу: шутка, родившаяся случайно, со временем могла стать для Джимми чем-то очень личным.
Нос, который знала вся Америка
После радио пришло телевидение. В 1950 году Дюранте получил премию Пибоди, а в 1953-м премию «Эмми» как лучший комик. С 1954 по 1956 год на NBC шло «Шоу Джимми Дюранте», и в нём рядом с Джимми снова выходил на сцену старый друг Эдди Джексон.
Он выступал в чёрном вечернем костюме и бесформенной чёрной шляпе. Хриплый голос, скороговорка, слова, перевёрнутые с ног на голову, и нос в профиль, который узнавали с первой секунды.
14 декабря 1960 года Джимми Дюранте женился во второй раз. Его избранницей стала Маргарет Литтл, с которой он познакомился в клубе «Копакабана». Венчались они в церкви Святого Малахии в Нью-Йорке. В той самой, где когда-то маленький Джимми с Катрин-стрит прислуживал у алтаря.
На Рождество 1961 года супруги удочерили девочку. Её назвали Сесилией Алисией, дома звали Сиси. Она выросла и стала чемпионкой по верховой езде и тренером.
А в 1969 году голос Дюранте услышало новое поколение. Он стал рассказчиком в мультфильме «Снеговик Фрости», который в Америке до сих пор показывают каждое Рождество. Дети, которые в глаза не видели его бродвейских спектаклей, узнают этот хриплый голос с первых слов.
Отец когда-то платил по пятьдесят центов за урок, чтобы сын играл серьёзную музыку во фраке. Сын ушёл бренчать в салуны Кони-Айленда ту самую музыку, которую отец считал музыкой пьяниц. А в итоге собрал полные залы Бродвея, а его шляпу, хрип и нос узнавала вся страна.
Мальчик, над носом которого смеялась вся улица, однажды сказал: красавчиков миллион, а он такой один. И, похоже, был прав.
А вы помните, где впервые услышали этот хриплый голос: в старом кино, по радио или в рождественском мультфильме про снеговика?
