Гамбург, середина шестидесятых. Жилой квартал на окраине, в районе Лангенхорн, аккуратные дома, соседи ходят друг к другу в гости по субботам. Вечеринки здесь устраивают часто, и все они почему-то похожи одна на другую.
Гости приходят нарядные, с бутылкой вина или коробкой конфет. Хозяин ставит пластинку. Пара человек выходит танцевать, остальные стоят у стен с бокалами и ждут, когда станет весело.
Песня кончается. Игла шипит на пустой дорожке. Танцующие останавливаются посреди комнаты и неловко возвращаются к стенам, пока хозяин ищет следующий конверт. Через три минуты всё повторяется.
Среди гостей бывает один сосед, которого эта пауза раздражает почти физически. Ему тридцать пять, на подбородке он позже отпустит бородку, которую узнает вся Европа. Зовут его Ханс Ласт. Днём он играет на контрабасе в танцевальном оркестре гамбургского радио, а по вечерам пишет аранжировки для чужих пластинок.
Его имя в те годы знают музыканты и звукорежиссёры. Публика не знает совсем. На конвертах пластинок, которые звучат на этих самых вечеринках, крупно напечатаны имена певцов, а человек, придумавший, как будут звучать трубы и скрипки, в лучшем случае мелко указан где-нибудь сзади.
Скоро это изменится. Из раздражения на шипящую иглу вырастет идея, которая продаст десятки миллионов пластинок, сделает бременского контрабасиста самым коммерчески успешным бэндлидером второй половины века и заставит его сменить имя.
Но сначала надо вернуться на тридцать лет назад, в Бремен.
Младший из трёх братьев
Ханс Ласт родился 17 апреля 1929 года в Бремене, в районе Зебальдсбрюк, в доме на Тринидадштрассе. Когда ему было два года, семья переехала в дом на Гельмгольцштрассе. Обычная рабочая окраина большого портового города.
Отец, Луис Ласт, в молодости ходил в море. Потом сменил немало работ: был и шофёром, и служащим, а в итоге осел на скромной должности в городском хозяйстве Бремена. Мать, Марта, вела дом. Ханс был младшим из трёх сыновей, а у отца от первого брака росли ещё трое детей. Семья большая, денег немного.
Музыкантов в роду не было, если не считать самого отца. Луис Ласт по вечерам брал в руки бандонеон, это такая большая гармоника с кнопками, на которой играют танго, а ещё стучал на барабанах. Любительски, для себя и для гостей. Но этого хватило, чтобы музыка в доме звучала постоянно.
Все три брата пошли по его следам. Старший, Роберт, сел за ударные. Средний, Вернер, взял тромбон. Младший, Ханс, сначала тянулся к клавишам.
В доме стояло старое механическое пианино. Когда-то оно играло само: внутрь вставляли бумажный валик с дырочками, и клавиши опускались будто под руками невидимого пианиста. Но валика давно не было, и инструмент превратился в обычное пианино. На нём маленький Ханс и начал подбирать первые мелодии.
К девяти годам он уже уверенно играл простые песенки на слух. Например, «Хенсхен кляйн», детскую песенку про мальчика, который уходит из дома в большой мир. Её в Германии знает каждый ребёнок.
«Таланта нет»
В десять лет родители отвели его к учительнице музыки. Настоящие уроки, ноты, гаммы.
Дальше случилось то, о чём биографы Ласта потом рассказывали с особым удовольствием. Первая учительница, по их словам, послушала мальчика и решила, что музыкального таланта у него нет.
Можно представить, как это звучало для десятилетнего мальчишки, который сам, без единого урока, подбирал мелодии на старом пианино. Взрослый человек, профессионал, сказал: не твоё.
Ханс музыку не бросил. Через некоторое время у него появился второй учитель, и вот с ним дело пошло. Мальчик, у которого «не было таланта», начал быстро расти.
Позже Ласт никогда не изображал из себя гения. Наоборот, он охотно говорил, что рано понял про себя одну вещь: он «не Бетховен».
— Нужно знать свои пределы и жить в них, — повторял он в интервью уже знаменитым.
Похоже, этот трезвый взгляд на себя он вынес как раз из детства, где ему сначала отказали в таланте, а потом пришлось доказывать обратное работой.
Кто-то из родных однажды дал подростку совет, который Ласт вспоминал и много лет спустя: «Смотри, учись музыке». Смысл был простой и житейский. Учись, иначе пойдёшь на фабрику, как все вокруг.
В четырнадцать лет Ханса приняли в музыкальную школу с серьёзной программой. Он мечтал о кларнете, но кларнет ему не дали. Ему выдали контрабас, а заодно тубу и фортепиано.
Контрабас. Огромный, неуклюжий, выше самого подростка. Инструмент, который в оркестре почти никто не замечает, хотя без него вся музыка разваливается.
Ханс в него влюбился.
Зарплата сигаретами
В сорок пятом году Ханс вернулся в родной Бремен. Ему было шестнадцать. Город лежал в развалинах, работы не было, еды тоже не хватало.
Зато в Бремене стояли американские солдаты. А американским солдатам по вечерам хотелось музыки.
В июне сорок пятого шестнадцатилетний Ханс Ласт стал профессиональным музыкантом. Он играл в клубах для американцев, сначала на фортепиано, потом на контрабасе. Платили по-разному, и часто не деньгами. В ход шли сигареты и жевательная резинка, которые в те месяцы стоили дороже бумажных марок.
Но главная плата была другой. В этих клубах подросток из Зебальдсбрюка впервые по-настоящему услышал джаз и американскую танцевальную музыку. Классика, которой его учили, вдруг показалась не единственным способом играть.
Новых пластинок взять было негде, нот тоже. Он учился прямо на сцене: слушал, что просят солдаты, подхватывал ритм, запоминал гармонии. Контрабасист в маленьком клубном составе не может спрятаться за чужие спины. Если бас сбился, сбились все.
В декабре того же года в городе заработало новое радио, «Радио Бремен». Первая передача вышла в эфир 23 декабря 1945 года. При станции собрали танцевальный оркестр, и одним из его контрабасистов стал Ханс Ласт. Туда же пришли и его братья.
Шестнадцатилетний мальчишка теперь играл в эфире. Его бас слышал весь город, хотя имени, конечно, никто не знал.
Лучший басист страны
На радио Ханс быстро понял, что одной игры ему мало. Его тянуло писать: раскладывать мелодию по инструментам, решать, где вступят трубы, где замолчат скрипки. За каждую такую аранжировку «Радио Бремен» платило ему 75 марок.
Вместе с трубачом Карлом-Хайнцем Беккером он собрал собственный коллектив, «Ансамбль Ласта и Беккера». Начинали небольшим составом, а потом ансамбль разросся до тринадцати человек. Они играли на «пёстрых вечерах», так в послевоенной Германии называли концерты-сборники, где за один вечер выступали певцы, юмористы и оркестр.
Параллельно шла вторая жизнь, джазовая. Кумиром Ханса был американский басист Чабби Джексон, весёлый, напористый музыкант из оркестра Вуди Германа. Ласт играл джаз в небольших составах с людьми, которые потом сами станут легендами немецкой эстрады: с пианистом Паулем Куном, с саксофонистом Максом Грегером, с тромбонистом Альбертом Мангельсдорфом.
И его заметили. В 1950 году по опросу журнала «Гондель» Ханс Ласт был признан лучшим джазовым басистом Германии. В 1951-м снова. В 1952-м снова.
Три года подряд. Мальчик, которому учительница когда-то отказала в таланте, стал лучшим в стране на инструменте, который ему в своё время просто выдали вместо желанного кларнета.
В 1953 году во Франкфурте прошёл первый Немецкий джазовый фестиваль. Ласт вышел на его сцену в сборной лучших музыкантов страны, она так и называлась, «Немецкие звёзды».
Казалось бы, дорога ясна: джаз, клубы, фестивали. Но гонорары в Бремене оставались маленькими. Ханс брался за всё: писал, например, лёгкие танцевальные песенки и выпускал их под псевдонимом Ханс Шталь. А потом решил уехать туда, где платят больше.
Гамбург, 150 марок
В 1955 году Ханс Ласт женился. Его избранницу звали Вальтрауд. Молодые переехали в Гамбург, в район Лангенхорн. С этой женщиной он проживёт сорок два года, у них родятся сын Рональд и дочь Катерина.
В Гамбурге Ласт поступил контрабасистом в танцевальный оркестр Северо-западного радио, которое вскоре стало называться NDR. Оркестром руководил Франц Тон. Аранжировка здесь стоила уже 150 марок, вдвое больше, чем в Бремене.
Ханс, как всегда, искал новый звук. По данным его биографов, он одним из первых музыкантов в ФРГ взял в руки электрическую бас-гитару. Свой первый электробас он позже продал гитаристу Лади Гайслеру из оркестра Берта Кемпферта.
Но настоящая его сила была не в игре, а в нотах. В Гамбурге Ласт стал одним из самых востребованных аранжировщиков страны. Он писал для скрипача Гельмута Захариаса, для певицы Катерины Валенте, для дирижёров Франца Тона и Альфреда Хаузе.
Писал и для Фредди Куинна, моряка-певца, чьи песни о дальних странах и тоске по дому тогда пела вся Германия. Среди его работ для Куинна были «Олиас», песня про Аляску, и знаменитая «Юнге, комм бальд видер», «Сынок, возвращайся скорей», хит 1962 года.
Эти песни звучали по радио, их пели на кухнях, под них танцевали. А человек, который придумал, как они будут звучать, ездил на работу с контрабасом и вечерами сидел над партитурами.
Вечеринка, которая не заводится
Тут история и возвращается в гамбургский квартал, к субботним вечеринкам у соседей.
Семья Ласт поселилась в квартале у улицы Холитцберг. Публика там собиралась приличная, вечеринки шли одна за другой. И почти на каждой повторялась одна и та же беда: настроение не складывалось. Гости вежливо пили, вежливо беседовали, а танцы то начинались, то глохли.
Ласт смотрел на это глазами аранжировщика. Он-то знал, как устроена музыка, которая не отпускает слушателя. Её строят так, чтобы не было провалов. Одна тема перетекает в другую, ритм не прерывается ни на секунду, и человек не успевает вспомнить, что он стесняется.
А на вечеринке всё наоборот. Каждая пластинка длится три минуты, потом тишина, шипение иглы, поиски следующего конверта. Каждая пауза возвращает людей к стенам.
В 1964 году Ласт подписал первый собственный контракт с гамбургской фирмой «Полидор», для которой давно писал аранжировки. И пошёл к шефу производства, Хайнцу Фойгту, с просьбой: дать ему записать долгоиграющую пластинку с танцевальной музыкой.
Танцевальных пластинок в магазинах и без него хватало. Но у Ласта был план.
Он не стал записывать новые песни. Он взял то, что в тот год и так звучало отовсюду. Битлз, целую пачку: «Can’t Buy Me Love», «A Hard Day’s Night», «I Feel Fine», «Eight Days a Week», «I Want to Hold Your Hand». «Pretty Woman» Роя Орбисона. «Downtown» Петулы Кларк. «My Boy Lollipop». И немецкие шлягеры того же сезона.
Двадцать восемь хитов. Каждый в коротком варианте, на минуту-другую, и все они шли подряд, без единой паузы. Один хит перетекал в другой под один и тот же танцевальный ритм. Поставил пластинку, и сорок с лишним минут танцуй, не останавливаясь.
За ударными сидел старший брат, Роберт Ласт. Записывали в студии «Полидора» в Гамбурге.
Оставалось решить ещё одну задачу. Мало дать людям непрерывную музыку. Надо, чтобы им с первой же секунды было весело, даже если в комнате пока неловко.
И Ласт поверх музыки положил звуки самой вечеринки: смех, голоса, хлопки в ладоши, весёлые возгласы. Будто где-то рядом уже вовсю гуляет компания, и тебя туда зовут. По воспоминаниям, во время записей он устраивал настоящие праздники, чтобы атмосферу не изображать, а поставлять вместе с музыкой.
Слушатель включал пластинку в пустой гостиной, а из динамика на него обрушивалась вечеринка в разгаре.
Ханс становится Джеймсом
Оставалась ещё одна мелочь, имя. «Полидор» собирался продавать пластинку не только в Германии, но и в Англии, и дальше. А «Ханс Ласт» для британского уха звучал слишком по-немецки.
Фирма предложила артисту новое имя: Джеймс. Так в 1965 году на конверте пластинки «Non Stop Dancing» впервые появилось имя «Джеймс Ласт».
Англичане, правда, всё равно разглядели за Джеймсом немца. В Британии его ласково звали Ханси, и это прозвище осталось с ним навсегда. Через много лет, к его 75-летию, выйдет диск с говорящим названием «Они зовут меня Ханси», и записаться на нём согласятся Том Джонс, Лучано Паваротти и Нина Хаген.
Пластинка «Non Stop Dancing» выстрелила. Обозреватели потом писали, что в ней были две новинки сразу: песни шли без пауз, и на записи звучала живая атмосфера вечеринки. Именно этот диск сделал Ласта звездой европейского масштаба.
Фирма тут же попросила продолжения. За первой «Non Stop Dancing» последовала вторая, третья, а всего за следующие два десятилетия вышло около тридцати выпусков серии. Каждый новый, по данным биографов, расходился тиражом от 250 до 400 тысяч экземпляров всего за два месяца. Тринадцать раз Ласт возглавлял немецкий хит-парад, и девять из этих побед пришлись на альбомы «Non Stop Dancing» 1969–1973 годов.
Вечеринки в немецких гостиных больше не глохли. Достаточно было поставить нужную пластинку.
Счастливый звук
Из этой пластинки вырос целый стиль. Его назвали «Хэппи саунд», «счастливый звук».
Рецепт выглядел просто. Знакомые всем мелодии, никаких острых углов, бодрый танцевальный ритм, плотные медные духовые и упругий бас. Сам бывший контрабасист бас никогда не обижал. Оркестр со временем разросся примерно до сорока человек: струнные, медь, хор.
Но за простотой стояла тонкая работа. Главным в аранжировке он считал умение убрать лишнее. Его партитуры звучали так, будто весь оркестр играет одну линию в унисон, хотя на самом деле каждый инструмент вёл своё.
Работал он как заведённый. В лучшие годы выходило до двенадцати альбомов в год. Ноты Ласт чаще всего писал вечерами, после студийного дня.
Критики его не жаловали. Его прозвали «королём музыки для лифтов» и ругали за то, что любая мелодия, будь то классика, Битлз или народная песня, у него звучит одинаково весело. Один слушатель даже признавался, что от ненависти к Ласту в семидесятые подался в панки.
Публика на критиков не смотрела. В 1967 году, как пишут биографы, сразу четыре его пластинки стояли на верхних строчках британского хит-парада. Немецкий музыкальный опрос три года подряд, в 1969, 1970 и 1971 годах, называл его оркестр самым популярным в стране.
Ласт и не спорил с критиками. Он вспоминал, как в начале его пути многие коллеги-музыканты презрительно отзывались о Битлз. Сам он сделал другой вывод.
— Надо полагаться на новые настроения в обществе, — говорил Джеймс Ласт.
И полагался. Поэтому в его «вечеринках» спокойно соседствовали рок-н-ролл, твист, диско и даже, много позже, композиция под названием «Хип-хоп полька».
2 декабря 1973 года Джеймс Ласт получил свою сотую золотую пластинку. Мальчику, которому когда-то не нашли таланта, было сорок четыре года.
Переписанные ленты
Слава «счастливого звука» скоро перешла и за пределы Западной Европы.
В Советском Союзе Ласта поначалу знали, как пишут его биографы, в основном по магнитофонным записям, привезённым из-за границы. Ленты переписывали с катушки на катушку и передавали из рук в руки.
В начале семидесятых оркестр приехал в СССР на большие гастроли по обмену в области культуры. Около двадцати концертов, среди городов были Ленинград, Москва и Тбилиси. Гастроли шли непросто: подводила техника, спорили о программе. Публика хотела слышать прежде всего международные хиты, знакомые по тем самым лентам.
Через несколько лет у Ласта вышел альбом «Воспоминания о России». Именно на этой пластинке оказалась самая, пожалуй, знаменитая его мелодия, но о ней чуть ниже.
До ГДР оркестр добрался гораздо позже. Впервые он отправился туда только в 1987 году, в пятидневную поездку: Котбус, Гера и Берлин. Концерт в берлинском Дворце Республики в августе 1987 года записали совместно с телевидением ГДР и выпустили отдельной пластинкой. А в 1989 году Ласт приехал ещё раз и выступил в Дрездене, в знаменитой Земперопер, вместе с оперным тенором Рене Колло.
Одинокий пастух
Однажды в Гамбурге, в концертном зале Музикхалле, Ласт попал на выступление румынского музыканта Георге Замфира. Замфир играл на най, румынской пан-флейте: связке деревянных трубочек разной длины, в которые дуют сверху.
У них был общий концертный агент, и Ласту пришла в голову мысль. У него лежала собственная мелодия, медленная, протяжная, совсем не похожая на «вечеринки». Что, если её сыграет не труба и не скрипка, а вот эта флейта?
Так появился «Одинокий пастух». Замфир сыграл тему на пан-флейте, оркестр Ласта лёг под неё мягким ковром. Пьеса вошла в тот самый альбом «Воспоминания о России», который вышел в конце семидесятых.
Для Замфира эта запись стала прорывом. В 1978 году он отправился на гастроли вместе с оркестром Ласта. А через год «Одинокий пастух» стал заглавной темой немецкого телесериала «Золото пустыни».
А ещё через четверть века мелодию вытащил из старых пластинок Квентин Тарантино и поставил в свой фильм «Убить Билла». Целое поколение, которое никогда не слышало «Non Stop Dancing», вдруг узнало «Одинокого пастуха».
У Ласта были и другие мелодии, прожившие собственную долгую жизнь. Его песню «Games That Lovers Play» перепели больше ста раз. Сначала она вообще вышла без слов: Ласт заменил вокал трубами и назвал пьесу «Всю ночь напролёт». Мелодию услышал американский аранжировщик Билли Мэй во время записи с певцом Эдди Фишером, и с английскими словами она пошла по свету.
Для Элвиса Пресли Ласт написал песню «Fool», её Пресли записал в начале семидесятых. А Эндрю Ллойд Уэббер, по рассказам, называл аранжировку Ласта к «Don’t Cry for Me Argentina» лучшей обработкой своей песни, какую ему доводилось слышать.
Девяносто вечеров в Альберт-холле
С 1968 года оркестр Ласта гастролировал вживую и объехал, по подсчётам его биографов, все континенты. Концертов набралось около двух с половиной тысяч.
Но особое место среди всех залов занял лондонский Ройал Альберт-холл, тот самый, круглый, с куполом, одна из главных сцен Британии. Ласт выступал там около девяноста раз. По этой цифре его обошёл, как пишут, только Эрик Клэптон. Свой семидесятый день рождения, в 1999 году, Джеймс Ласт тоже встречал на этой сцене.
На его концертах никто не стоял у стен. Ласт, кажется, так и продолжал решать ту самую задачу из гамбургских гостиных: сделать так, чтобы людям было весело с первой минуты. Зал хлопал в ладоши и подпевал, концерт превращался в общий праздник.
К концу карьеры счёт проданных пластинок перевалил, по данным его фирмы, за 80 миллионов, а по некоторым оценкам дошёл до 200 миллионов. Больше двухсот золотых и семнадцать платиновых дисков. Больше 190 альбомов. Самый коммерчески успешный бэндлидер второй половины XX века.
И всё это началось с мальчишки из бременского Зебальдсбрюка, который подбирал «Хенсхен кляйн» на пианино без валика. Учительница сказала ему, что таланта нет. Музыкальная школа выдала ему вместо желанного кларнета громоздкий контрабас. Американские солдаты платили ему сигаретами и жвачкой.
Он из всего этого сделал музыку. И, как сам говорил, никогда не пытался быть Бетховеном. Он просто знал, что людям на вечеринке нужно одно: чтобы музыка не останавливалась.
А под какую мелодию Джеймса Ласта танцевали в вашей семье: под «Non Stop Dancing» или под «Одинокого пастуха»?
