Адам Калмыков вышел из междугороднего автобуса последним, с чемоданом в одной руке и чёрным тубусом под мышкой, и сразу стал искать глазами бабушку. Искал он маленькую женщину в платочке. Желательно с сумкой, из которой торчит полотенце, а под полотенцем пирожки. Так выглядели бабушки однокурсников на фотографиях в общем чате.
Маленькой женщины в платочке на автовокзале не было. У табачного ларька, заглушив мотор, стоял старый тёмно-зелёный «Урал» с коляской, а на нём сидела женщина в потёртой кожаной куртке и шлеме с поднятыми на лоб очками. Она стянула перчатку, сунула два пальца в рот и свистнула. Голуби с козырька вокзала снялись все разом.
— Архитектор! — крикнула она на всю площадь. — Сюда давай, я тут стоять не нанималась.
Это была Бронислава Калмыкова, шестьдесят восемь лет, из них сорок механиком на автобазе. Бабушка Адама.
Ему было девятнадцать. Он только что закончил второй курс архитектурного в областном центре и приехал в райцентр на всё лето с ноутбуком, тубусом ватмана и заданием на летний курсовой проект. Тема звучала мирно: «Жилой дом для пожилого человека в малом городе». Защита в сентябре. Первый эскиз руководитель, седой профессор в вязаной жилетке, вернул ему с одной строчкой карандашом на полях: «Мёртво, Калмыков. Где человек?»
Адам решил, что человека он найдёт у бабушки. Герань на окне, лавочка у крыльца, пирожки по воскресеньям. Готовая натура, только срисовывай.
Он подошёл к мотоциклу и остановился в двух шагах.
— Ба, а мы на чём поедем?
— На этом, — сказала Бронислава. — Чемодан в люльку. Сам туда же.
— В коляску?
— В люльку, — поправила она. — Коляска у младенцев. Тубус держи стоймя, не то провода зацепишь.
Он сел. Чемодан пришлось поставить на колени, тубус торчал над головой, как мачта. Бронислава поставила ногу на рычаг, коротко толкнула, и «Урал» отозвался таким басом, что у табачного ларька подпрыгнула продавщица.
По райцентру ехали минут двенадцать. За эти двенадцать минут с бабушкой поздоровались человек тридцать. Мужик у рынка поднял руку с арбузом. Женщина на балконе второго этажа помахала мокрой простынёй. Дед на велосипеде затормозил ногой прямо в лужу.
— Броня, привет!
— Броня, внука везёшь? Здоровый какой!
— Броня, мне бы в пятницу бензопилу глянуть, а то она кашляет!
— В пятницу вечером вези, — крикнула Бронислава через плечо, не сбавляя хода.
На остановке у школы стояли три девушки примерно его возраста. Одна подняла телефон. Адам сполз в люльке так низко, что над бортом осталась видна только верхушка тубуса. Потом сообразил, что тубус с мотоцикла видно лучше, чем его самого, и сполз обратно.
— Ба, почему они все зовут тебя Броней? — спросил он на перекрёстке.
— А как меня звать? Бронислава Карповна? — Она пожала плечами в кожанке. — Язык сломаешь. Броня и Броня. Я с восемнадцати лет Броня.
Дом стоял на краю райцентра, небольшой, одноэтажный, с синими наличниками. Гараж рядом с ним был выше дома, шире дома и, судя по всему, главнее дома.
На кухне пахло не пирожками. На кухне пахло бензином. На столе, на расстеленной клеёнке, лежал разобранный карбюратор, детальки ровными рядами, как ложки в серванте. В эмалированной кастрюле с отбитым краем что-то отмокало.
— Это не суп, — предупредила Бронислава, увидев его лицо. — Это жиклёры. Руки мой в раковине, в кастрюлю не лезь.
— А пирожки? — спросил Адам. Вопрос вырвался сам.
— Какие пирожки?
— Ну… С капустой. С картошкой. Какие у бабушек бывают.
Бронислава подумала.
— В кулинарии на площади, — сказала она. — До шести работают. Если хочешь, завтра свожу.
Слово «свожу» Адаму не понравилось. Он уже догадывался, на чём.
Вечером он позвонил отцу. Отец, единственный Бронин сын, сорок шесть лет, инженер-сметчик, приезжал к матери раз в год, на Новый год.
— Пап, — сказал Адам, закрывшись в маленькой комнате. — Она меня встретила на мотоцикле. С коляской. Весь город видел.
— С люлькой, — поправил отец. — Коляска у младенцев.
— Пап.
— Я понял, — сказал отец, и в трубке было слышно, что он улыбается. — Я с первого по десятый класс в этой люльке в школу ездил. Каждый день. Просил высаживать за два квартала, она ни разу не высадила. Говорила: «Мотоцикл не такси, остановок не делает».
— И что ты делал?
— Ничего. Привык. Потом даже скучал. Ты её не переделаешь, сынок. Её сорок лет на автобазе мужики переделать не могли.
Переделывать начали с Адама. На следующее утро ровно в шесть дверь в маленькую комнату открылась, и в проёме встала Бронислава в рыбацком брезенте, с двумя удочками на плече.
— Подъём, архитектор. Лещ ждать не будет.
— Ба, — сказал Адам в подушку. — У меня курсовая.
— Курсовая до сентября. А лещ до семи.
Через пятнадцать минут он сидел в люльке в бабушкином старом ватнике с чужого плеча, с удочками поперёк колен и ведром между ног. Туман лежал на дороге так густо, что фара упиралась в него, как в вату. Ватник пах бензином, рыбой и почему-то яблоками. На берегу водохранилища у мостков уже сидели четверо мужиков в одинаковых панамах. Увидев «Урал», все четверо встали.
— Броня! — обрадовался самый толстый. — Слушай, у меня лодочный мотор опять глохнет на малых. Глянешь?
— После клёва, — сказала Бронислава.
Поймали восемь лещей. Семь поймала Бронислава. Адам поймал одного, маленького, и выпустил, потому что тот смотрел слишком печально. После клёва бабушка сорок минут лежала на мостках головой в чужой лодке, а мужики в панамах стояли над ней полукругом и молчали, как студенты на защите. Мотор завёлся с первого раза.
Так прошли две недели. Курсовая за это время продвинулась на полтора листа. Мешала не рыбалка. Мешали люди.
Каждый вечер, часов с шести, к воротам гаража начинали подтягиваться соседи. Кто с бензопилой, кто с мотоблоком, кто с триммером в мешке из-под сахара. Подросток с соседней улицы прикатил мопед и встал в конец очереди, как в кассу. Пожилая учительница начальных классов принесла ножную швейную машинку и долго извинялась, что не мотор. Из гаража неслось шипение и звон ключей, а Адам сидел на кухне над ватманом и пытался провести ровную линию.
— Броня, глянь карбюратор!
— Броня, а у меня свеча, по-моему!
— Броня, а внук у тебя тоже по моторам?
— Внук у меня по домам, — отвечала Бронислава. — Он архитектор.
Говорила она это с такой гордостью, что Адаму становилось вдвойне неловко. Будто он что-то обещал и не сделал.
Хуже всего было в субботу. В восьмом часу вечера на улицу въехали четыре мотоцикла, и у соседа от рокота залаяли сразу все собаки. На мотоциклах сидели мужики за пятьдесят в кожаных жилетках поверх клетчатых рубашек. У одного из-под шлема торчала седая косичка. У второго шлем был со звёздочками, явно внучкин. Третий был лысый и сиял на закатном солнце, как фара.
— Броня! — позвал лысый, не снимая перчаток. — Выходи! На старую мельницу едем, уху варить. Котелок твой.
— Иду! — крикнула Бронислава из гаража.
Адам вышел на крыльцо. На спине у каждого была одна и та же надпись, вышитая белыми нитками кривовато, явно дома: «Ветер в лысине».
— Это кто? — всё-таки спросил он, когда бабушка прошла мимо, на ходу застёгивая куртку.
— Клуб, — сказала Бронислава. — Лысый у них Кардан, он ветеринар. С косичкой Бемоль, директор музыкальной школы. Остальные так, по мелочи. Поедешь с нами?
— Нет, — сказал Адам. — У меня курсовая.
— Ну смотри.
Она села на «Урал», толкнула рычаг и выехала со двора первой. Остальные пристроились за ней, как гуси за вожаком. Ехали они неторопливо, чинно, по-стариковски, сорок километров в час, но шума от них было на всю улицу. На крыльце соседнего дома стояли те самые три девушки с остановки и смотрели вслед.
— Это твоя бабушка? — спросила одна через забор.
— Нет, — сказал Адам. И ушёл в дом, не дожидаясь, пока до него дойдёт, что именно он сейчас сказал.
Вернулась Бронислава за полночь. Пахла дымом от костра, ухой и бензином, напевала что-то из «Битлз» и несла в руке котелок, завёрнутый в газету. Адам сидел на кухне. Ватман перед ним был такой же пустой, как в шесть вечера.
— Не спишь? — удивилась она. — Уху будешь? Бемоль сегодня сам солил, пересолил, как в консерватории.
— Ба, — сказал Адам. — Можно тебя попросить?
— Проси.
Он долго подбирал слова. Подобрал плохо.
— Можно ты будешь как все? Нормальной бабушкой. У нас в общаге парню бабушка каждый месяц шлёт посылку с пирожками. Вяжет ему носки. Смотрит турецкий сериал и пересказывает по телефону. Рассаду растит на подоконнике. Понимаешь? А надо мной тут смеются. Девушки с остановки снимают. Тебе шестьдесят восемь, ба. А ты с байкерами на мельницу.
Он сказал это и сразу захотел забрать обратно. Но слова уже лежали на столе рядом с котелком, и забрать их было некуда.
Бронислава сняла шлем. Седые волосы примялись и стояли на макушке хохолком. Она положила шлем на табуретку, посмотрела на внука и ничего не сказала. Совсем ничего. Даже «ну смотри».
Потом она пошла спать. Уху так никто и не съел.
В шесть его никто не разбудил. Адам проснулся сам, в половине десятого, впервые за две недели, и сначала не понял, что не так. Потом понял: тихо. Никто не гремел в гараже ключами. Никто не свистел в два пальца.
Из кухни пахло горелым тестом.
На столе, там, где вчера лежал карбюратор, стояло блюдо пирожков. Пирожки были крупные, румяные сверху и чёрные снизу, как будто их пекли на тормозных колодках. В углу работал маленький телевизор, который Адам до этого ни разу не видел включённым. Там красивая женщина в золотых серьгах плакала на лестнице особняка. На подоконнике в обрезанных пакетах из-под молока стояла рассада поздней капусты.
Бронислава стояла у плиты в цветастом фартуке. На голове у неё был платок. Адам видел этот платок впервые в жизни.
— Садись, — сказала она. — С капустой. С картошкой. Какие у бабушек бывают.
Он взял пирожок. Постучал им о край блюда. Пирожок ответил звонко, как ключ на десять.
— Ба…
— Ешь, ешь. Не нравится, в следующий раз лучше будет. Я сериал смотрю. Она там, — Бронислава кивнула на экран, — третью серию выбирает, за кого ей замуж, за садовника или за наследника. Я бы за это время двигатель перебрала.
Адам откусил. Пирожок был вкусный. Только снизу.
Бронислава выключила плиту, вытерла руки о фартук и полезла в карман. Достала связку ключей на брелоке в виде большой латунной гайки. Ключи от «Урала». Подошла к внуку и положила их ему на ладонь. Они были ещё тёплые, видимо, всё утро пролежали в фартуке.
— Ладно, архитектор, — сказала она. — Нормальная так нормальная. Только тогда у меня к тебе одно дело.
— Какое?
— Нормальные бабушки на мотоциклах не ездят. Это ты правильно сказал. А «Урал» без хода стоять не может, у него сальники сохнут и аккумулятор садится. Техника без дела стареет быстрее, чем на работе. Значит, кто-то его должен водить. — Она постучала пальцем по ключам у него в ладони. — Ты.
— Я? — Адам чуть не уронил пирожок. — Ба, у меня даже прав нет. У меня только на машину.
— В понедельник пойдёшь в автошколу на Заводской. Там инструктором мой бывший водитель с автобазы, я его сорок лет назад учила колесо менять. Категория А, к концу июля сдашь. А пока по выгону за старым аэродромом поучимся, там до самого леса ни столба.
— А ты?
— А я буду как все, — сказала Бронислава и поправила платок. — В люльке. С пирожками. Вози меня, внучек, на рынок, к подругам и на рассаду. Нормальные бабушки так и живут.
Свой шлем она ещё утром вынесла из дома и положила в люльку, как кладут вещь, которая больше не понадобится. Так он и пролежал там весь день, на потёртом кожаном сиденье, открытый, кремовый, с ободранным краем и мягкими кожаными ушами, в которых сорок лет подряд был слышен один и тот же мотор. Лето стояло сухое, тополь у ворот от жары сбрасывал листья раньше времени, и к вечеру в шлем и вокруг него на сиденье нападали жёлтые и рыжие листья. Адам вышел на крыльцо, увидел это и почему-то не смог сразу уйти обратно.
В понедельник Адам записался в автошколу. Инструктор, кругленький мужичок лет шестидесяти, узнав фамилию, долго смеялся, потом сказал «ну, держись» и выдал ему учебник.
По вечерам ездили на выгон. Выглядело это так. Адам сидел за рулём в бабушкиной кожанке, которая была ему коротка в рукавах, и в шлеме Кардана, который был ему велик. Бронислава сидела в люльке в платке и в фартуке поверх брезентовой куртки, с вязанием на коленях. Вязать она не умела. Спицы она держала как две отвёртки, и шарф выходил у неё плотный, ровный и жёсткий, как обмотка трансформатора.
— Сцепление плавно, — говорила она, не поднимая глаз от спиц. — Ты не дверь в общаге захлопываешь. Плавно. Как будто девушку за руку берёшь.
— Ба!
— Ну а как ещё объяснить архитектору. Газку чуть. Чуть, я сказала. Вот. Поехали.
«Урал» глох. Адам заводил его, ставил ногу на рычаг, толкал, и рычаг отвечал ему пинком в подошву. В первый вечер мотоцикл заглох у него четырнадцать раз. Бронислава считала вслух. На девятом разе из-за кустов вышла чья-то корова и стала смотреть. На двенадцатом подъехали «лысины», все четверо, остановились у края выгона и тоже стали смотреть, прямо как мужики в панамах на мостках.
— Броня, ты чего в люльке? — крикнул Кардан. — Разжаловали?
— Я теперь нормальная бабушка, — ответила Бронислава с достоинством и подняла вязание. — Вот. Шарф.
Кардан долго смотрел на шарф. Потом на Броню в платке. Потом снял шлем и вытер лысину.
— Может, тебе ветеринара? — осторожно спросил он.
— Езжай, Кардан, — сказала Бронислава. — Не мешай ребёнку.
С пятнадцатого раза «Урал» поехал. Сто метров по прямой, медленно, со скоростью пешехода, с бабушкой в люльке и коровой, которая шла рядом и не отставала. Адам довёл его до края выгона, развернулся широкой дугой и поехал обратно. Когда остановился, руки у него дрожали так, что он не сразу смог отпустить руль.
— Ну? — спросил он.
— Нормально, — сказала Бронислава. — Корова, правда, обогнала.
Через неделю Адам начал ездить с ней в город. Сначала по тихим улицам, потом через площадь. И тут выяснилось странное. Стыдно в люльке было не ему.
Стыдно было Броне.
Сорок лет её никто никуда не возил. Она возила всех: сына в школу, мужиков с автобазы на обед, соседку с капустой на рынок, однажды козу. А теперь она сидела в люльке, в платке, с корзинкой пирожков на коленях, и мимо медленно проплывал весь райцентр.
— Броня, ты чего, на пенсию вышла? — крикнул ей дед на велосипеде.
— Не твоё дело, — ответила Бронислава и натянула платок до бровей.
— Броня, а кто тебя везёт?
— Внук. Архитектор.
— А-а-а… — понимающе тянул райцентр и смотрел ей вслед так, как смотрят на самосвал, который тащат на тросе.
На остановке у школы опять стояли те же три девушки. Одна, как водится, подняла телефон. Бронислава съехала в люльке так низко, что над бортом остался виден только узелок платка.
— Ба, ты чего? — спросил Адам на перекрёстке.
— Ничего, — глухо сказала люлька. — Рули давай.
Дома было ещё смешнее. Вечером к гаражу по привычке потянулась очередь. Сосед с бензопилой, подросток с мопедом, учительница, уже с другой машинкой. Бронислава вышла к ним в фартуке, с полотенцем на плече.
— Я теперь не принимаю, — объявила она. — Я сериал смотрю. Вон к нему идите.
И показала на Адама.
Адам в жизни не держал в руках карбюратора. Бронислава села на диван у окна, лицом к телевизору, спиной к гаражу, и громко сказала, не оборачиваясь:
— Крышку сними. Четыре винта, крестовой. Крестовой, я сказала, а не плоской. Теперь поплавок. Смотри, где топливо стоит. Видишь уровень?
— Вижу.
— Вот. Это как у тебя в домах вода. Пришла, постояла на уровне, ушла куда надо. Где засор, там и барахлит. Жиклёр продуй. Только не ртом.
Адам продул. Собрал. Сосед дёрнул шнур, и пила завелась с первого раза. Сосед посмотрел на Адама с уважением, на диван с сомнением и пошёл домой, оглядываясь.
«Адам, глянь» скоро говорили ему у колонки, у магазина, у школы. Подросток с мопедом стал звать его «Броня-младший», и Адам с удивлением понял, что не обижается.
Курсовая за это время сдвинулась. Только не туда, куда он собирался. Он сидел вечерами над ватманом и рисовал дом для пожилого человека: крыльцо, лавочка, герань, кухня для пирожков. Рисовал и рвал. Дом выходил правильный и пустой, как особняк из того турецкого сериала, который шёл в углу и который никто на самом деле не смотрел.
А потом он смотрел в окно. Там у ворот стоял «Урал», и в люльке лежал кремовый шлем, полный листьев.
К середине июля пирожки у Брони стали получаться. Снизу уже не звенели. Рассада на подоконнике окрепла и полезла из пакетов. Сериал перевалил за шестидесятую серию. И Бронислава как-то вся притихла. Говорила тише. Свистеть в два пальца перестала. Вечерами сидела у окна с вязанием, но вязала мало, больше слушала улицу. Когда где-нибудь вдалеке взрыкивал мотоцикл, спицы у неё останавливались.
В субботу снова приехали «лысины». Встали у забора, заглушили моторы. Кардан снял шлем.
— Броня! На мельницу едем. Котелок твой.
— Не поеду, — сказала Бронислава из окна. — Я теперь нормальная.
Мужики переглянулись. Бемоль, директор музыкальной школы, достал из кармана жилетки сложенный листок и развернул.
— Мы тут посовещались, — сказал он торжественно. — И решили. Если нормальная, значит, будешь почётным членом. Без права езды. С правом на уху.
— Езжайте, — сказала Бронислава и закрыла окно.
«Лысины» постояли ещё минут пять и уехали без вожака. Один свернул не на ту улицу и долго потом их догонял.
Адам стоял в дверях кухни и всё это видел. Бабушка сидела у окна спиной к нему. На экране женщина в золотых серьгах опять плакала на лестнице. Пирожки на блюде были идеальные.
Права Адам получил тридцатого июля. Инструктор пожал ему руку и сказал: «Передай Броне, что колесо я до сих пор меняю, как она учила».
Утром, без десяти шесть, Адам открыл дверь в бабушкину комнату. В руке у него были две удочки, под мышкой лист ватмана.
— Подъём, Броня, — сказал он. — Лещ ждать не будет.
Бронислава села на кровати. Без платка, с хохолком на макушке.
— Я нормальная бабушка, — сказала она неуверенно. — У меня сериал. Шестьдесят третья серия.
— За садовника, — сказал Адам. — Я в интернете посмотрел. Вставай.
Он положил на одеяло ватман. На нём был дом. Небольшой, одноэтажный, с синими наличниками, а рядом с ним гараж, выше дома и шире дома. Из кухни в гараж смотрело широкое окно, чтобы от плиты было видно верстак. У ворот стояла длинная лавочка под навесом, на шесть человек с бензопилами. В прихожей вместо вешалки для шляп шёл ряд крючков для шлемов. Внизу, в углу, мелко и аккуратно, был нарисован «Урал» с люлькой. В штампе листа, где пишут название проекта, стояло: «Дом для Брони».
Бронислава смотрела на лист долго. Адам ждал, что она что-нибудь скажет про внука, про архитектора, про то, какой он молодец.
— Ворота узкие, — сказала Бронислава. — «Урал» с люлькой не пройдёт. Метр шестьдесят надо, не меньше.
— Исправлю, — сказал Адам.
— И лавочку длиннее. У меня по пятницам человек девять.
— Исправлю.
Она поднялась, сняла с гвоздя брезентовую куртку и вышла во двор. Подошла к «Уралу». Взяла из люльки свой кремовый шлем, перевернула и вытряхнула из него листья. Надела. Застегнула ремешок под подбородком. И остановилась у руля.
— А кто поведёт? — спросила она.
— Я, — сказал Адам. — Ты в люльке.
Бронислава хмыкнула. Потом перешагнула через борт и села в люльку. Не как в июле, не бочком, а широко, по-хозяйски, удочки поперёк колен, ведро между ног.
— Ну, архитектор, — сказала она. — Вези.
Ехали через весь райцентр. Солнце только встало. И райцентр, который в такое время обычно ещё спит, почему-то не спал.
— Броня! — заорал дед на велосипеде и чуть не въехал в забор. — Ожила!
— Броня, а внук-то у тебя водит!
— Броня, мне в пятницу пилу!
— К нему, — сказала Бронислава и кивнула на Адама. — Я сегодня пассажир.
Она сидела в люльке прямо, как директор автобазы в новой «Волге», и махала всем рукой в перчатке. Оказалось, в люльке можно сидеть не как мешок картошки. В люльке можно сидеть как начальство.
На остановке у школы стояли те три девушки. Одна, понятно, подняла телефон. Адам на этот раз не стал сползать. Он помахал. Девушка от неожиданности помахала в ответ и только потом вспомнила, что снимает.
— Видал? — сказала Бронислава. — Сорок лет езжу, мне так ни разу не махали.
На берегу у мостков, рядом с мужиками в панамах, стояли четыре мотоцикла и котелок: накануне Адам сам заехал к Кардану. Бемоль уже развёл костёр. Кардан держал в руках кожаную жилетку. На спине у неё свежей белой ниткой было вышито «Ветер в лысине». Вышито кривовато. Внизу, мельче, было добавлено: «Броня. Почётный водитель».
— Это тебе, — сказал Кардан. — А внуку твоему жилетку к следующему лету сошьём. Лысину отрастит, примем.
Бронислава взяла жилетку, посмотрела на вышивку, на мужиков, на внука. Отвернулась к воде. Сказала, что ветер. Ветра не было.
Лещей в тот день поймали одиннадцать. Шесть поймал Адам.
В конце августа на автовокзал ехали тем же составом, только наоборот. Адам за рулём, в бабушкиной кожанке с короткими рукавами. Бронислава в люльке, в шлеме, с его чемоданом на коленях. Тубус торчал у неё над головой, как мачта.
— Стоймя держи, — сказал Адам. — Провода зацепишь.
— Поучи ещё, — сказала Бронислава.
У автобуса он отдал ей ключи с латунной гайкой. Она взвесила их на ладони, сунула в карман куртки и сказала:
— Рассаду я соседке отдала. А сериал досмотрю. Интересно же, как она там с садовником.
В сентябре Адам защищал курсовую. Седой профессор в вязаной жилетке долго держал перед собой лист с гаражом выше дома, с окном из кухни на верстак и воротами в метр шестьдесят.
— А это кто? — спросил он, ткнув карандашом в штамп. — Броня?
Адам достал телефон и показал фотографию. Её прислала в конце лета девушка с остановки, та самая, с телефоном: утро, туман, райцентр, «Урал», за рулём парень в короткой кожанке, а в люльке, прямая, как директор автобазы, сидит пожилая женщина в кремовом шлеме и машет рукой.
Профессор посмотрел на фотографию. Потом на лист.
— Вот, — сказал он. — Вот теперь человек.
Вечером Адаму пришло голосовое сообщение. Секунд двадцать в нём рычал мотор, потом кто-то засвистел в два пальца, и только после этого прорезался голос:
— Броня на связи. «Лысины» на мельницу зовут, Бемоль опять уху солит. Защитился? Ну то-то. Ворота я, кстати, расширила. В июне жду, архитектор. Лещ ждать не будет.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
