Тирр в три часа ночи
Первый раз Андрей услышал его в начале ноября, в ночь со вторника на среду. Проснулся в начале четвёртого без всякой причины, полежал, поглядел на зелёные цифры будильника и уже начал проваливаться обратно, когда из кухни донеслось тонкое, сухое, настойчивое: тирр. Тирр. Тирр.
Звук был похож на то, как если бы кто-то водил ногтем по зубчикам расчёски. Только очень ровно, без сбоев, будто внутри работал крошечный метроном.
Андрей Сомов, сорок четыре года, водил городской автобус по маршруту от вокзала до новых кварталов. Первый рейс отходил с конечной в пять сорок, будильник звенел в четыре тридцать, и за восемнадцать лет за рулём Андрей выучил одну вещь: каждый украденный у сна час потом вылезает на маршруте. На светофоре, в пробке у рынка, в зеркале, где вдруг поплывёт силуэт бабушки с тележкой. Спал он поэтому крепко, рано и свято. Дома это знали все.
Тирр. Тирр.
— Лен, — шёпотом позвал он, тронув жену за плечо. — Слышишь?
— Холодильник, — сонно ответила Лена, не открывая глаз. — Он с лета так.
Андрей знал, как гудит их холодильник. Гудел он низко, утробно, с щелчком в конце. Это было другое. Он встал, нашарил тапки и пошёл на кухню.
Девятиэтажка стояла на самом краю района, за ней начинался пустырь и линия высоковольтки. Квартира на девятом этаже, кухня шесть метров, окно на пустырь. В ноябре в это окно светил только далёкий фонарь у гаражей. Андрей щёлкнул выключателем, и звук оборвался, будто его выключили тем же выключателем.
Он постоял. Холодильник гудел своё, низко и утробно. Капал кран. Батарея под окном была горячая, к ней Лена ещё в октябре придвинула деревянный ящик с тремя горшками, которые привезла с дачи: два перца-огонька и герань. Перцы так и висели на кустиках, красные, как ёлочные игрушки.
Тишина. Андрей выключил свет и пошёл обратно. Не успел дойти до спальни, как за спиной опять зазвучало: тирр. Тирр. Тирр.
В ту ночь он больше не уснул.
Охота
Вторую ночь он ждал. Лёг пораньше, в десять, как всегда, и проснулся ровно в три от того же звука, будто его кто-то позвал по имени. На этот раз он не стал включать свет. Взял из прихожей налобный фонарь, с которым ездил на рыбалку, надел его прямо поверх взлохмаченных волос и на цыпочках прошёл на кухню.
Звук шёл снизу. Откуда-то от пола, от плинтуса, где-то между батареей и холодильником. Андрей опустился на колени, потом на четвереньки. Пол был холодный, линолеум лип к ладоням.
Тирр. Тирр.
Он пополз на звук, медленно, как кот за мухой. Луч фонаря скользил по плинтусу, по щели между плинтусом и стеной, по ножке стола, по рассыпанной у ящика земле. До звука оставалось, по его расчётам, полметра. Андрей задержал дыхание.
Звук смолк.
Он замер. Минуту, две. Колени ныли. Где-то этажом ниже в трубе прошумела вода. Тишина на кухне стояла такая плотная, что слышно было, как тикают часы в комнате.
— Ну давай, — прошипел Андрей в темноту. — Давай, голос подай.
Звук не подал. Андрей простоял на четвереньках ещё пять минут, плюнул, выключил фонарь и поднялся, держась за подоконник. Едва он перешагнул порог кухни, за спиной снова донеслось: тирр.
— Сверчок это, — сказала Лена утром, наливая ему чай в термос. Она работала медсестрой в поликлинике и вставала тоже рано, но спала, как она сама говорила, «на оба уха». — Сверчок, Андрюш. У бабушки в деревне за печкой такой жил. Пел всю зиму.
— На девятом этаже? — переспросил Андрей, натягивая куртку. — В ноябре? Откуда он тут взялся, с неба?
— Не знаю, откуда, — пожала плечами Лена. — Но это сверчок.
— Я его найду, — пообещал Андрей, проверяя в кармане ключи. — А не найду, вызову дезинсекцию. Пусть всё тут проливают.
Лена поставила термос на стол чуть резче, чем следовало.
— Проливают, — повторила она. — Варе семь лет. Тёма с астмой с детства. Ты им куда на три дня, к соседям?
Андрей ничего не ответил. Взял термос и ушёл в темноту, к автобусу.
Крышечка
Семилетняя Варя слушала этот разговор из-за двери детской. Она проснулась от голосов, лежала под одеялом и всё поняла по-своему: на кухне кто-то живёт, кто-то маленький, кто поёт, а папа хочет его отравить.
Брат Тёма, четырнадцать лет, спал на соседней кровати в наушниках, и ни сверчки, ни дезинсекция его не волновали.
Вечером, когда мама мыла посуду, а папа уже лёг, Варя прокралась на кухню. В руке у неё была синяя пластиковая крышечка от бутылки с водой и тонкая долька яблока, которую она утащила с полдника и спрятала в кармашек халата. Варя присела у плинтуса, рядом с ящиком, где стояли перцы, налила в крышечку воды из своего стакана, положила рядом яблоко и прошептала в щель под плинтусом:
— Кузя. Это тебе. Только папе не пой, ладно? Пой потише.
— Ты чего там? — спросила мама от раковины, не оборачиваясь.
— Ничего, — сказала Варя. — Тапок уронила.
Ночью Кузя не послушался. Тирр, тирр, тирр, с трёх до половины пятого. Андрей лежал на спине и смотрел в потолок. В половине пятого он встал, оделся, сварил себе кофе и на кухне, наклонившись за упавшей ложкой, увидел у плинтуса синюю крышечку с водой и дольку яблока. Долька была погрызена с одного края. Аккуратно, мелкими зубчиками, будто кто-то прошёлся по ней крошечной пилой.
Андрей выпрямился, держа ложку. Посмотрел на дверь детской. Ничего не сказал и уехал на смену.
Заявка на субботу
К концу недели Андрей был похож на человека, который неделю не спал. Отчасти так оно и было. На маршруте он дважды проскочил остановку у поликлиники, и одна пенсионерка долго стучала ему в стекло кабины сумкой. Диспетчер Галина Петровна на конечной посмотрела на него поверх очков и спросила, не заболел ли.
— Сверчок, — коротко ответил Андрей.
— Что сверчок? — не поняла Галина Петровна.
— Поёт, — сказал Андрей. — Каждую ночь. С трёх до пяти.
Галина Петровна засмеялась так, что у неё запрыгали очки на цепочке.
— Ой, Андрюша, — выговорила она наконец. — Так это к счастью. У нас в бараке на Заводской сверчок жил, мать его хлебом подкармливала. Говорила, пока поёт, в доме лад.
— Лад, — повторил Андрей мрачно. — У меня в доме уже неделю лада нет.
В тот же день, сидя в кабине на конечной, он нашёл в телефоне контору по дезинсекции и оставил заявку на субботу. Обработка от тараканов и сверчков, кухня и коридор. Девушка по телефону уточнила площадь и предупредила, что после обработки лучше два-три часа в квартире не находиться, а детей и животных увести на сутки.
Вечером за ужином он сказал об этом вслух.
— В субботу придут травить, — объявил Андрей, глядя в тарелку с гречкой. — Утром. Лен, вы с детьми к твоей сестре на день съездите.
Лена отложила вилку. Тёма снял один наушник. А Варя, которая до этой секунды размазывала гречку по тарелке, вдруг выпрямилась, побелела и сказала очень тихо:
— Не надо Кузю травить.
— Какого Кузю? — не понял Андрей.
— Его Кузя зовут, — сказала Варя, и губы у неё задрожали. — Он ничего плохого не делает. Он яблоко ест и воду пьёт. Он поёт. Он не кусается, пап.
Андрей посмотрел на дочь, на синюю крышечку, которая вдруг возникла у него перед глазами, на погрызенную дольку.
— Так это ты его кормишь, — сказал он.
Варя кивнула. По щеке у неё поползла слеза, и она быстро стёрла её кулаком.
— Он же один, — сказала она. — Ему же холодно. Ноябрь.
Андрей открыл рот и закрыл. Лена смотрела на него молча, и в этом молчании было больше, чем в любом споре. Тёма надел наушник обратно, но музыку, как потом выяснилось, не включил.
— Посмотрим, — буркнул Андрей и ушёл в спальню.
В четверг, в начале четвёртого
Он проснулся, как и все эти ночи, без будильника. Тирр. Тирр. Тирр. Андрей лежал и думал о синей крышечке. О том, что Варя, его Варя, которая боится темноты и до сих пор спит с ночником, каждый вечер на цыпочках ходит на кухню и разговаривает с плинтусом.
Он надел фонарь, но не включил его. Пошёл на кухню босиком, чтобы не шаркать тапками. На пороге опустился на корточки и замер.
Тирр. Тирр.
Звук шёл не из-за плинтуса. Звук шёл из-под ящика с перцами, из узкой щели, где ящик не доставал до пола из-за подложенной Леной картонки. А может, чуть левее. Андрей прикрыл стекло фонаря ладонью, чтобы свет шёл сквозь пальцы тусклым красноватым пятном, и включил.
И увидел его.
Сверчок сидел у самого плинтуса, возле синей крышечки. Сидел открыто, на виду, у края воды, как у колодца. Коричневато-жёлтый, длиной сантиметра два, с двумя длинными тонкими усами, которые шевелились не в такт, сами по себе. Сзади у него торчали два коротких хвостика-отростка. Задние ноги, толстые и сильные, как у кузнечика, были поджаты. Надкрылья он держал приподнятыми и мелко-мелко тёр одно о другое. Это и было тирр. Весь звук, который неделю не давал спать взрослому мужику, рождался вот тут, между двумя полупрозрачными крылышками размером с ноготь мизинца.
Андрей сидел на корточках и не шевелился. Сверчок пел. Свет от фонаря его, кажется, не смущал, пока он оставался тусклым. Долька яблока рядом с крышечкой была обгрызена уже наполовину.
— Вот ты какой, — сказал Андрей одними губами.
Сзади скрипнула дверь. Андрей обернулся. На пороге кухни стояла Варя в пижаме с зайцами, босая, с распущенными волосами. Она увидела отца на корточках у плинтуса, фонарь на его лбу, увидела, куда направлен луч, и лицо у неё стало таким, что Андрей потом долго не мог его забыть.
— Пап, — прошептала она. — Не надо.
Андрей протянул руку к полке, нащупал там чистый стеклянный стакан и медленно, плавно, как когда-то ловил стрекоз на речке, накрыл им сверчка.
Музыкант под стаканом
Варя ахнула и зажала рот обеими ладонями. Сверчок под стаканом подпрыгнул, ударился о стекло и затих, растопырив усы.
Андрей сел прямо на пол, спиной к батарее. Батарея грела сквозь футболку. Он снял с головы фонарь, положил его рядом лучом вверх, и по потолку разошёлся круг жёлтого света.
— Иди сюда, — позвал он дочь. — Только тихо. Не топай, он слышит.
— Чем? — шёпотом спросила Варя, подходя на цыпочках и всё ещё держа ладони у рта.
— Не знаю, — честно сказал Андрей. — Раз затыкается, когда я подхожу, значит, слышит.
Варя опустилась рядом, прижалась к его плечу. Под стаканом сверчок осторожно повёл одним усом, потом вторым, переступил на месте.
— Ты его в унитаз? — спросила Варя, и голос у неё сорвался.
Андрей посмотрел на неё долго. Потом на сверчка.
— Ну здравствуй, музыкант, — сказал он стакану. И Варе: — Нет. Не в унитаз. Ты его как назвала, Кузя?
— Кузя, — кивнула Варя.
— Кузя, — повторил Андрей, будто пробуя слово на вкус. — Ладно. Пусть пока посидит. А ты иди спать. Я его не трону. Слово даю.
Варя не ушла. Они просидели на полу у батареи минут двадцать, вдвоём, пока Лена не вышла на свет и не застала их там: мужа в трусах и майке, дочку в пижаме с зайцами и стакан у плинтуса.
— Это что у вас тут, — спросила Лена, кутаясь в халат, — ночная засада?
— Нашли, — ответил Андрей. — Твой сверчок.
Утром, на конечной, в перерыве между рейсами, Андрей отменил заявку на субботу. Девушка в конторе спросила, не нашли ли они другую фирму подешевле.
— Нет, — сказал Андрей. — Вопрос решился сам.
Откуда он взялся
Остаток перерыва он просидел в кабине с телефоном. Галина Петровна, проходя мимо с кружкой, заглянула ему через плечо и увидела на экране крупную фотографию насекомого с длинными усами.
— Это ты что, — спросила она, — врага изучаешь?
— Соседа, — ответил Андрей.
Сосед оказался домовым сверчком. По-латыни Acheta domesticus. Андрей прочитал о нём всё, что смог найти за сорок минут, и к концу перерыва знал больше, чем за всю предыдущую жизнь.
Родом домовый сверчок из жарких краёв, из пустынь Африки и Средней Азии, где ночи тёплые. Тепло он любит больше всего на свете: самая подходящая для него температура градусов тридцать, а когда становится холоднее двадцати одного, он сникает, перестаёт есть и почти не двигается. Поэтому в средней полосе он издавна жил у людей, у русской печки, за что и получил прозвище «запечный музыкант». В многоэтажных домах держится у батарей, в подвалах, в котельных. Ночью выходит, днём прячется. Ест почти всё растительное: очистки, крошки, мягкие овощи и фрукты. Но ему нужна и животная пища, белок, и без неё он может напасть на собственную молодь.
А поёт только самец. Трёт одно надкрылье о другое и этим звуком зовёт к себе самку и заодно предупреждает других самцов: тут занято. Всяк сверчок знай свой шесток, это, оказывается, ровно про него. А уши у сверчка не на голове. Они на голенях передних ног.
— Ногами слушает, — сказал Андрей вслух.
— Кто? — не поняла Галина Петровна.
— Сверчок. Ногами. Поэтому и замолкал, когда я по полу полз.
Оставалось понять главное: как сверчок оказался на девятом этаже панельного дома в ноябре. На улице ему не выжить, подъезд холодный, лифт тем более не курорт.
Ответ он нашёл вечером, на кухне, когда Лена рассказала про дачу.
— А в теплице у нас всё лето пело, — сказала она, разливая суп. — С августа. Как вечер, так из-под ящиков с помидорами. Я думала, кузнечики.
— А горшки ты откуда брала? — спросил Андрей.
— Из теплицы, — ответила Лена. — Перцы же там стояли. Я их в начале октября выкопала, в горшки посадила вместе с землёй и в ящике привезла. Жалко было бросать, они ещё цвели.
Андрей отложил ложку.
Всё сошлось. Летом домовые сверчки отлично живут на дачах в теплицах и компостных кучах, где тепло и сыро. Самка откладывает яйца во влажную почву. Из яиц через пару недель вылупляются крошечные бескрылые сверчата, похожие на взрослых, только меньше. Растут они быстро, если тепло, и примерно за месяц-полтора становятся взрослыми.
Лена в начале октября выкопала перцы прямо с тепличной землёй. Привезла ящик домой и поставила к горячей батарее, потому что перцы любят тепло. Сверчкам там тоже понравилось. В тёплой земле кто-то из них подрос, отрастил крылья и в начале ноября запел. На девятом этаже. Над пустырём. Посреди города, где до ближайшей теплицы километров тридцать.
— Значит, мы его сами привезли, — медленно сказала Лена. — На машине. В ящике.
— Сами, — подтвердил Андрей. — Как родственника.
Варя, которая слушала весь разговор, сидя на табуретке с поджатыми ногами, спросила:
— Пап. А он кого зовёт, когда поёт?
Андрей замялся. Посмотрел на Лену. Лена улыбнулась одними глазами.
— Невесту, — сказал он наконец. — Песней.
— А она тут есть? — спросила Варя.
— Не знаю, — сказал Андрей. — Посмотрим.
Зоомагазин у рынка
В субботу, в тот самый день, когда должны были прийти травить, Андрей с Варей пошли в зоомагазин у рынка. Продавец, долговязый парень лет двадцати пяти по имени Стас, выслушал их историю, облокотившись на прилавок, и улыбнулся.
— Домовые, — сказал Стас. — У нас такие в продаже есть, только их для ящериц берут. На корм.
Варя вцепилась отцу в рукав.
— Мы не на корм, — строго сказал Андрей. — Мы на зимовку.
— Понял, — кивнул Стас уже серьёзно. — Тогда смотрите. Первое: никаких открытых поилок. Крышечка с водой это хорошо придумано, но сверчок может в ней утонуть, они даже в тонком слое воды тонут. Кладите мокрую вату или кусок губки, он с неё сам напьётся.
Варя побледнела и посмотрела на отца. Андрей погладил её по голове.
— Повезло ему с тобой, — сказал он. — Не утонул.
— Второе, — продолжал Стас. — Тепло. Двадцать пять и выше, тогда поёт и ест. Ниже двадцати одного засыпает на ходу. Третье: еда. Яблоко, морковка, овсяные хлопья. И щепотку белка: корм для рыбок или сухой кошачий корм, раздавленный. Иначе взрослые молодь едят. И четвёртое: укрытие. Картонка от яиц, они в ячейках любят сидеть.
Андрей всё это записал в телефон, как будто готовился к экзамену. Купил пакетик хлопьев для рыбок, моток ваты и маленький градусник на присоске.
Дома из кладовки было извлечено старое Тёмино аквариумное стекло, литров на двадцать, в котором лет пять назад жили две гуппи. Андрей отмыл его с содой, насыпал на дно тёплой земли из ящика с перцами, поставил в угол разломанную картонку от яиц, положил на блюдечко мокрую вату, дольку яблока и щепоть рыбьего корма. Аквариум он установил на табуретку у батареи и прилепил градусник. Двадцать семь.
— Это что, — спросил Тёма, выйдя на кухню и сняв, наконец, наушники. — Дворец?
— Зимовка, — ответил Андрей. — Как в Японии. Я читал, там в старину сверчков держали в специальных домиках, ради песни. Соревнования устраивали.
— Пап, ты в своём уме? — уважительно спросил Тёма.
— Не уверен, — признался Андрей.
Невеста нашлась
Когда Андрей набирал из ящика вторую горсть земли, из-под горшка с геранью что-то выпрыгнуло, и Варя взвизгнула:
— Пап! Там ещё один!
На комке земли сидел второй сверчок. Чуть крупнее Кузи и молчаливый. Сзади у него из брюшка торчала длинная тонкая иголочка.
— Это яйцеклад, — сказал Андрей, вспомнив картинку из телефона. — Это не он. Это она.
— Невеста! — шёпотом выдохнула Варя. — Она всё время тут была! А он звал!
Невесту назвали Мусей и бережно пересадили в аквариум. В ту ночь Кузя пел особенно старательно, и Андрей, к собственному удивлению, этого почти не услышал. Он уснул в половине одиннадцатого и проспал до будильника.
В декабре, недели через три, Варя первая заметила на влажной земле у ваты крошечных светлых сверчат, каждый чуть крупнее макового зёрнышка. Помня наказ Стаса, Андрей отсадил малышей в отдельную банку с крышкой в дырочках. Варя назвала банку «детским садом».
Стас ещё в ноябре честно предупредил: век у домового сверчка недолгий, взрослым он живёт месяц-другой, весь путь от яйца занимает несколько месяцев. Варя выслушала это тогда очень внимательно, подумала и решила по-своему.
— Значит, Кузя будет должность, — объявила она за ужином. — Кто поёт ночью, тот и Кузя.
И в феврале, и в марте в аквариуме у батареи кто-нибудь да пел. Андрей перестал различать, какой Кузя по счёту. Зато с удивлением понял, что засыпает теперь легче, чем раньше. Тирр-тирр за стенкой работал как тиканье часов, ровно и спокойно.
— Ты же его травить собирался, — напомнила как-то Лена, когда он среди ночи встал проверить градусник.
— Мало ли кто чего собирался, — проворчал Андрей и долил воды на вату.
Обратно в теплицу
Везти их на дачу Андрей решил сам. Не в апреле, когда по утрам ещё бывает минус, а в середине мая, когда земля прогрелась и в теплице днём стояла настоящая жара. Сверчки на улице зиму не переживают, а лето в тёплой теплице для них самое время.
В субботу утром он поставил на заднее сиденье пластиковый контейнер из-под пирожных с дырками в крышке. Внутри, на земле и в ячейках от яиц, сидело племя Кузи: два взрослых певца, несколько самок и десятка три подростков. Варя ехала рядом с контейнером и всю дорогу держала на крышке ладонь.
— Не тряси, — сказал Андрей на переезде, хотя тряс не он, а дорога.
На даче он сам отнёс контейнер в теплицу, сам выбрал место, под старыми ящиками у задней стенки, где всегда сыро и тепло, и сам, присев на корточки, открыл крышку. Сверчки посидели, пошевелили усами и один за другим ушли под ящики. Последним, неторопливо, ушёл самый крупный.
— Кузя, — сказала Варя.
— Кузя, — согласился Андрей.
В июне, в первый тёплый вечер, они сидели на крыльце. Лена резала редиску, Тёма в кои-то веки играл с Варей в карты без телефона. Солнце садилось за соседские берёзы. И вдруг из теплицы, тонко и ровно, донеслось знакомое: тирр. Тирр. Тирр.
Андрей откинулся на спинку старого плетёного кресла и закрыл глаза. Через пять минут Лена заметила, что он спит. Спит посреди вечера, на крыльце, с улыбкой. Она сходила в дом за пледом и укрыла его, не разбудив.
А в начале октября, когда пришла пора выкапывать перцы, Андрей сам принёс из сарая деревянный ящик, сам пересадил кусты в горшки вместе с тепличной землёй и сам поставил ящик в багажник. Лена смотрела на него с крыльца.
— Землю не перетрясёшь? — спросила она. — Проверить, не едет ли кто?
— Не перетрясу, — ответил Андрей и захлопнул багажник.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
