Неаполь, квартал Санита, самое начало прошлого века. Узкая улица карабкается в гору, над головой сохнет бельё, из окон перекрикиваются хозяйки. Внизу торговец тянет тележку и на каждом шагу смешно подволакивает ногу. За углом дома прячется худой черноглазый мальчишка и смотрит на него не мигая.
Через минуту торговец скрывается за поворотом. Мальчишка выходит на середину улицы и идёт точно так же: та же нога, та же сутулая спина, тот же наклон головы. Соседские дети валятся со смеху. Взрослые качают головами.
Таких «уроков» у него было сотни. Он часами подглядывал за людьми, особенно за чудаками: как кто-то здоровается, как чихает, как пересчитывает сдачу. Потом повторял, пока не выходило похоже до мелочей. В квартале за это ему дали прозвище «’о спионе», по-неаполитански «шпион».
Его зовут Антонио. Фамилии отца у него нет: в метрике записано «Антонио Клементе, сын Анны Клементе и неизвестного отца».
Пройдёт полвека, и неаполитанский суд перепишет его фамилию в реестре. Новая займёт почти целую строку: Гриффо Фокас Флавио Анджело Дукас Комнено Порфироджените Гальярди Де Куртис ди Бизанцио. К ней прилагался список титулов, от «Его императорского высочества» до «князя Константинопольского».
А вся Италия будет звать его просто Тото.
Мальчик без фамилии
Антонио родился 15 февраля 1898 года на улице Санта-Мария-Антесекула. Сначала семья жила в доме 107 на третьем этаже, потом квартирка оказалась совсем тесной, и они перебрались через пару дверей, в дом 109. Этот дом в Неаполе и сейчас показывают как «дом Тото», на нём висит памятная доска.
Матери, Анне Клементе, родом из Палермо, было семнадцать. Отец, Джузеппе Де Куртис, происходил из дворянской семьи и связь скрывал. Сына он не признал, и мальчик рос с маминой фамилией и прочерком в графе «отец».
Санита в те годы считалась одним из самых бедных кварталов города. Жили тесно, ели скромно, деньги считали до последней монеты. Антонио рос молчаливым и задумчивым, но стоило собраться публике, как он оживал.
Учёба ему не давалась. Из четвёртого класса начальной школы его даже вернули в третий. Его самого это, судя по биографиям, не смутило: зато одноклассники получили бесплатного артиста. На переменах он корчил рожи, сыпал шутками и показывал в лицах учителей и соседей.
В Неаполе тогда был обычай устраивать дома маленькие представления для родни, их называли «периодическими». Антонио на них блистал. Мать смотрела на сына и мечтала о другом: она хотела видеть его священником. Какое-то время мальчик честно прислуживал в приходе.
Но в голове у него крутились не молитвы, а чужие походки.
Кулак воспитателя
После начальной школы Антонио отдали в коллегию Чимино на улице Сан-Джованни-а-Карбонара, учебное заведение для детей из небогатых семей. Здесь случилось то, что потом стало частью его знаменитого лица.
Один из воспитателей случайно задел мальчика кулаком. Биографы рассказывают об этом по-разному: одни пишут про неудачный жест, другие про шутливый боксёрский поединок во дворе. Сходятся в главном: удар был не нарочным, а след остался на всю жизнь. Нос заметно ушёл в сторону, а вместе с подбородком лицо приобрело ту самую лёгкую асимметрию, которую потом узнавал каждый зритель.
Другой мальчишка, возможно, стеснялся бы. Антонио превратил это в инструмент. Лицо, у которого одна половина словно живёт отдельно от другой, оказалось идеальным для гримас. Позже он со смехом называл свой нос «носом-горкой», как детскую горку, с которой съезжают.
Коллегию он так и не окончил. Аттестата не получил, учёбу бросил. Мать вздыхала, а сам Антонио всё чаще пропадал там, где играла музыка и пахло пудрой.
Клермен с окраинных подмостков
Шёл 1913 год. Пятнадцатилетний Антонио начал выступать в маленьких театриках на окраинах Неаполя. Это были деревянные подмостки при кафе, площадки возле вокзала, залы, где зрители щёлкали семечки и не стеснялись свистеть. Выходить под своим именем он не стал и взял псевдоним Клермен, на французский манер, как тогда было модно у эстрадных артистов.
Номера он брал у своего кумира, неаполитанского комика Густаво Де Марко. Тот прославился удивительной пластикой: двигался так, будто его тело собрано на шарнирах, руки и ноги жили каждая своей жизнью, а сам он напоминал ожившую куклу на ниточках. Антонио часами стоял перед зеркалом и повторял его движения. Получалось легко, будто он для этого и родился.
На тех самых окраинных сценах он познакомился с молодыми актёрами, братьями Эдуардо и Пеппино Де Филиппо. Через много лет с Пеппино они снимутся вместе во многих фильмах, и имя Пеппино будет одним из немногих, что стояли в названиях картин рядом с «Тото».
Пока же денег это почти не приносило. Зато мальчишка из Саниты точно понял, кем хочет быть.
Пешком через весь Рим
В начале двадцатых жизнь семьи наконец выровнялась. Джузеппе Де Куртис всё-таки женился на Анне и признал сына. Мальчик без фамилии стал Антонио Де Куртисом. Семья переехала в Рим.
Родители надеялись, что теперь-то сын возьмётся за ум. Он взялся за своё. Против их воли Антонио устроился в труппу антрепренёра Умберто Капече. Взяли его «экстраординарным», так называли артиста на подхвате, которого выпускают по необходимости и которому ничего не платят. Компания была слабая, актёры ленились, но публике нравился новенький: он играл соперника Пульчинеллы, главного героя неаполитанской комедии масок, и зал смеялся.
Денег не было даже на трамвай. Чтобы попасть в театр, Антонио каждый вечер шёл пешком с площади Индипенденца на площадь Рисорджименто, через весь город. Летом это ещё можно было вытерпеть. Зимой, на холодном ветру, дорога казалась бесконечной.
Однажды он не выдержал и попросил у Капече несколько монет на проезд.
Ответ последовал мгновенно и грубо. Антрепренёр уволил его на месте и тут же нашёл другого «экстраординарного», который денег не просил. Антонио молча собрал свои вещи и ушёл. Биографы называют этот вечер одним из самых тяжёлых ударов его молодости. Смех, который так нравился залу, не стоил в глазах хозяина даже трамвайного билета.
Какое-то время он перебивался случайными выступлениями в крошечных залах. Потом решился на отчаянный шаг: пойти в «Амбра Ювинелли», главный театр варьете Рима. На этой сцене начинали знаменитые комики Этторе Петролини и Раффаэле Вивиани, выступал и сам Густаво Де Марко.
Хозяин театра Джузеппе Ювинелли слыл человеком суровым. В Риме рассказывали, что однажды он не побоялся сцепиться с местным уличным заправилой. Антонио шёл к нему на ватных ногах и был готов к отказу.
Разговор вышел коротким. И неожиданно удачным: Ювинелли его взял.
Дебютировал он с тремя номерами из репертуара Де Марко: «Красавчик Чичилло», «Гадюка» и «Парагвай». Зал принял его так, что Ювинелли подписал с новичком долгий контракт и стал вставлять его в разные части программы. Однажды хозяин даже устроил на сцене шуточный боксёрский поединок между Тото и профессиональным боксёром Оддо Ферретти.
Котелок, шнурок и слишком широкий фрак
Платили в «Ювинелли» немного. Антонио мечтал о хороших костюмах, о модной стрижке с бакенбардами, как у Рудольфо Валентино, но позволить себе не мог ничего. Выручил случай, вернее, парикмахер по имени Паскуалино. Тот знал людей из театрального мира, пожалел бедного артиста и устроил его в труппу римского зала «Сала Умберто».
К дебюту там Антонио собрал костюм, который потом станет его визитной карточкой. Потрёпанный котелок. Фрак на пару размеров больше нужного. Застиранная рубашка с низким воротником. Вместо галстука шнурок от ботинка. Короткие широкие брюки, цветные носки и самые простые чёрные башмаки.
Сам он объяснял, что этот наряд родился из нужды: другой одежды у него попросту не было. Но на сцене нужда превратилась в образ. Маленький человек в чужом фраке, который изо всех сил держит фасон, был понятен каждому зрителю в зале.
В тот вечер он выложился полностью: гримасы, пируэты, двусмысленные шуточки и любимые номера Де Марко. Зал кричал «бис» и не отпускал его со сцены. С «Сала Умберто» началась настоящая слава.
С 1923 по 1927 год Тото объездил главные кафе-шантаны Италии, и его имя узнали по всей стране. Появились деньги. Он наконец купил элегантные костюмы, напомадил волосы и отрастил те самые бакенбарды «под Валентино». Перед каждым выступлением, как рассказывают биографы, он высматривал в зале самую красивую зрительницу и посвящал номер ей.
Человек на ниточках
Чем больше он выступал, тем ярче становился его фирменный приём. Тото двигался как марионетка, у которой кукловод вдруг перепутал нитки. Шея вытягивалась, плечи ходили отдельно от рук, колени подгибались под невозможным углом, а потом всё тело вдруг замирало, будто нитки отпустили. За эту гибкость его прозвали «человек-каучук»: казалось, законы тяготения на него не действуют.
Самое странное было в другом. Пока тело выделывало немыслимые коленца, лицо оставалось почти неподвижным, с выражением глубокой отрешённой печали. Эта асимметричная маска с чуть скошенным носом и подбородком смотрела на публику так, будто человек сам не понимает, что творят его руки и ноги. Зрители хохотали до слёз.
В 1929 году его пригласили звездой в неаполитанский «Театро Нуово». Он вернулся в родной город уже не Клерменом с окраины, а артистом с афишей. В спектакле «Мессалина» Тото позволил себе импровизацию, о которой потом долго говорили: посреди действия вскарабкался вверх по занавесу и оттуда корчил рожи зрителям. Зал, по воспоминаниям, просто сошёл с ума.
В 1932 году он собрал собственную труппу и повёз её по всей Италии. Шёл жанр, который итальянцы называли «аванспектаклем»: смесь песен, танцев и комических сценок перед главным показом. Сценарии были приблизительные, и Тото импровизировал напропалую. Он учился ремеслу старых неаполитанских «гвитти», бродячих комедиантов, которые играли вообще без текста, наследников комедии масок.
В 1937 году пришло кино. Продюсер Густаво Ломбардо, основатель студии «Титанус», заметил Тото, когда тот обедал в одном римском ресторане, и пригласил сниматься. Первый фильм назывался «Руки прочь!». Успеха он не имел, и сам Тото остался им недоволен.
Но дверь открылась. За тридцать лет в кино он снялся в 97 фильмах. Во многих его имя стояло прямо в названии: «Тото ищет квартиру», «Тото ищет жену», «Тото Тарзан», «Тото и женщины». Продюсеры знали: на афишу с этим словом публика придёт.
Критики долго его не жаловали. Его называли клоуном, «человеком-марионеткой», ругали фильмы за спешку. А зрители смеялись и шли на следующий.
Принц из квартала Санита
Есть у Тото история, которая звучит как сюжет одного из его фильмов. Только произошла она на самом деле и растянулась на двадцать лет.
Мальчик, которого отец долго не признавал, всю жизнь болезненно переживал своё происхождение. Признание пришло, фамилия Де Куртис появилась, но детская обида никуда не делась. И в 1933 году, когда ему было 35, Тото сделал очень необычный шаг.
Он договорился, чтобы его усыновил пожилой неаполитанский аристократ, маркиз Франческо Мария Гальярди, дальний родственник его бабушки по матери. Взамен Тото обязался выплачивать старику пожизненное содержание. Сделка была самая настоящая, с бумагами, а официальное подтверждение усыновления пришло только через несколько лет. Фамилия Гальярди перешла к Тото, титул маркиза нет.
Но на этом он не остановился. Тото с головой ушёл в генеалогию. Ему помогали историки и знатоки геральдики, поиски в архивах тянулись годами. Самым верным помощником стал молодой граф Лучано Пелличчони ди Поли, который быстро превратился из консультанта в друга.
Результат исследований вышел поразительным. По версии Тото и его консультантов, род Де Куртис через ветвь графов Ферраццано восходил к знатной семье Гриффо. А Гриффо, в свою очередь, будто бы вели род от византийской императорской династии Фок.
Историки потом отнеслись к этой цепочке скептически. Тем более что родство отца Тото было известно и без всяких архивов: его двоюродными братьями были неаполитанские музыканты Эрнесто и Джамбаттиста Де Куртис, авторы знаменитой песни «Вернись в Сорренто». Уж эти-то Де Куртисы точно жили не во дворцах Константинополя.
Тото это не смущало. Он пошёл в суд. Неаполитанский трибунал решениями 1945 и 1946 годов признал за ним целый набор титулов. А в 1950 году суд распорядился исправить его фамилию в реестре. Отныне в документах значилось: Антонио Гриффо Фокас Флавио Анджело Дукас Комнено Порфироджените Гальярди Де Куртис ди Бизанцио.
Тото было 52 года. Мальчишка из Саниты, записанный когда-то сыном неизвестного отца, носил теперь фамилию из двенадцати слов.
К фамилии прилагались титулы, которые Тото с удовольствием перечислял: императорское высочество, палатинский граф, рыцарь Священной Римской империи, экзарх Равенны, герцог Македонии и Иллирии, князь Константинополя, Киликии, Фессалии, Понта, Молдавии, Дардании и Пелопоннеса, граф Кипра и Эпира, граф и герцог Дривасто и Дураццо. Он даже заказал чеканку золотых медалей.
К тому времени дворянские титулы в Италии уже не давали никаких прав. Закон оставлял от них только часть фамилии, и всё. Тото прекрасно это понимал. И здесь начинается самое интересное.
В жизни он почти всегда представлялся скромно: Антонио де Куртис. А на экране превращал аристократическую спесь в чистую комедию. В фильме 1960 года «Синьорами рождаются» он сыграл промотавшегося барона Дзадзу, и оттуда пошла его знаменитая фраза.
— Синьорами рождаются, и я, скромно говоря, им родился, — говорит его барон.
По-итальянски фраза звучит ещё смешнее: Тото нарочно ломает грамматику, и выходит что-то вроде «я его родился». Человек, которому суд выдал фамилию в двенадцать слов, на экране смеялся над всеми, кто меряется родословной. Над собой в том числе.
Что это было? Детская рана, которую он лечил гербовой бумагой? Или самая долгая и дорогая шутка в его карьере? Судя по тому, как охотно он сам над этим смеялся, и то и другое сразу.
Песня на пачке сигарет
В начале пятидесятых в жизни Тото случился тяжёлый период. От него ушла жена Диана, с которой они прожили почти двадцать лет, мать его единственной дочери Лилианы. Вскоре и дочь, едва став совершеннолетней, вышла замуж против воли отца. Тото остался один.
Весной 1951 года Тото снимался в Формии, приморском городке между Римом и Неаполем, в фильме «Тото — третий человек». Сам он потом рассказывал в интервью, как всё было. Во время перерыва между дублями он набросал несколько строк на обороте сигаретной пачки. Перечитал и выбросил.
Но строчки не отпустили. Через какое-то время они вернулись сами, и вместе с ними пришла мелодия. Тото поймал себя на том, что насвистывает её, не отдавая себе отчёта. Так родилась «Малафеммена».
Название на неаполитанском означает «дурная женщина». Только речь в песне не о злодейке. Это песня о женщине, которая очаровывает и мучает, о любви, от которой невозможно отказаться, хотя она приносит одну боль. Тото сам написал и слова, и музыку.
Кому она посвящена, спорили годами. Газеты того времени уверяли, что это красавица-актриса Сильвана Пампанини, за которой Тото тогда ухаживал и даже звал замуж, но получил отказ. Пампанини, говорят, и сама долго не опровергала эту версию. Но дочь Тото, Лилиана де Куртис, много лет спустя рассказывала другое: песня о её матери, Диане.
Первым «Малафеммену» спел Антонио Базурто, затем Марио Аббате, который вывел её на неаполитанский песенный конкурс Пьедигротта. Настоящим хитом она стала в исполнении Джакомо Рондинеллы. А в 1956 году появился фильм «Тото, Пеппино и… распутница», где песню исполнил Тедди Рено. Картина стала самой кассовой в Италии в тот год.
С тех пор «Малафеммену» перепели десятки артистов: Клаудио Вилла, Ренато Карозоне, Мина, Конни Фрэнсис, Андреа Бочелли. Она давно считается классикой неаполитанской песни, рядом с «Вернись в Сорренто» тех самых двоюродных дядей. Мальчишка из Саниты, так и не окончивший гимназии, написал вещь, которую поют до сих пор.
Монах, который выучил язык птиц
В середине шестидесятых Тото было уже под семьдесят. За плечами почти сотня фильмов, полвека на сцене, слава «принца смеха». И вдруг его позвал сниматься человек, от которого такого приглашения не ждал никто: режиссёр и поэт Пьер Паоло Пазолини.
Пазолини снимал серьёзное авторское кино, далёкое от комедий про «Тото ищет квартиру». Но в старом комике он разглядел то, чего не замечали критики. Режиссёр объяснял, что маска Тото соединяла в себе, гармонично и неразделимо, две черты сказочных героев: абсурдное, клоунское начало и безмерно человеческое.
Фильм назывался «Птицы большие и малые» и вышел в 1966 году. Это притча: по пыльной дороге на окраине Рима бредут отец и сын, простые люди по фамилии Инноченти. Отца играет Тото, сына молодой Нинетто Даволи. По пути к ним прибивается говорящий ворон, который без умолку рассуждает о жизни. Даже начальные титры там не написаны, а пропеты под музыку Эннио Морриконе.
В середине фильма ворон рассказывает героям сказку. В ней Тото и Нинетто играют монахов, брата Чиччилло и брата Нинетто. Святой Франциск поручает им проповедовать птицам: и хищным ястребам, и мелким воробьям. Долго у них ничего не выходит. Потом брат Чиччилло всё-таки находит птичий язык: с ястребами объясняется свистом, с воробьями щебетом, и Тото, человек на ниточках, скачет по полю, как настоящий воробей.
Работать с Пазолини ему было непросто. Режиссёр не давал ему импровизировать, срезал привычные трюки и гримасы. Впервые за всю карьеру Тото почувствовал, что его будто придерживают за рукав. Своего героя и поэтику режиссёра, как пишут биографы, он до конца так и не принял. Но согласился: ему хотелось сделать по-настоящему значительную работу.
Результат удивил даже тех, кто много лет называл его клоуном. На Каннском фестивале 1966 года Тото получил специальное упоминание жюри за эту роль. Итальянские кинокритики вручили ему «Серебряную ленту». Тото поблагодарил их коротким письменным обращением: человек, который полвека говорил со сцены, на этот раз ответил на бумаге.
После «Птиц» Пазолини снял его ещё в двух короткометражных новеллах. В одной из них, «Что такое облака?», Тото играет марионетку в кукольном театре. Круг замкнулся: мальчишка, который когда-то копировал людей, двигаясь как кукла на ниточках, сыграл настоящую куклу.
Мальчишка, который смотрел
Если собрать жизнь Тото в одну короткую строку, получится странная картина. Незаконнорождённый мальчишка из самого бедного квартала Неаполя. Нос и подбородок, сбитые чужим кулаком. Пешие походы через весь Рим ради бесплатной роли. Фамилия из двенадцати слов, добытая через суд. Песня, написанная на обороте сигаретной пачки. И роль у самого неожиданного режиссёра эпохи.
Всё это держалось на одном таланте, который проявился ещё на крутых улочках Саниты. Он умел смотреть. Подсмотреть походку торговца, наклон головы соседки, взгляд важного господина, который пересчитывает сдачу, и показать это так, что каждый в зале узнавал себя.
Прозвище «’о спионе» в квартале ему дали не зря. Он подглядывал за людьми всю жизнь, сначала из-за угла, потом со сцены, потом через камеру. И даже над своим «византийским» родом посмеялся, как над чужой походкой.
Итальянцы называют его просто: «принц смеха». Не императорское высочество и не князь Константинопольский. Принц смеха. Похоже, из всех его титулов этот единственный, который ему не пришлось доказывать в суде.
А какой фильм с Тото вы помните лучше всего?
