Тетрадка с зелёной трубкой
Ноутбук приехал к Николаю Фомичу Рябинину в коробке из-под электрического чайника, обмотанной скотчем в три слоя. Внутри, в старом свитере зятя, лежал серый ноутбук с потёртой клавишей пробела, зарядка и записка от дочери: «Папа, он уже настроен. Открываешь крышку, ждёшь, нажимаешь на Варину фотографию. Всё».
Николаю Фомичу было семьдесят два года. Тридцать один из них он проработал мастером столярного цеха на мебельной фабрике, пока фабрику не закрыли, и руки у него до сих пор помнили, сколько миллиметров в каждой детали шкафа-купе. Но с техникой, где нет ни одного винта, он не дружил. Кнопочный телефон он носил в нагрудном кармане рубашки, звонил с него жене и соседу Петровичу и больше никому.
Дочь Ольга уехала два года назад. Мужу предложили место в большом городе на Волге, с квартирой от работы, и они собрались за три недели. Между городком Рябининых и новой Ольгиной квартирой легло полторы тысячи километров, сутки поездом с пересадкой. Внучке Варе тогда было три. Теперь пять.
Первые месяцы Варя звонила деду по маминому телефону, и это было мучение для обоих. Николай Фомич видел на маленьком экране то ухо, то потолок, то кошачий хвост. Варя видела его ноздри снизу, потому что он держал телефон у живота и смотрел в него, как в колодец.
— Деда, ты где? — кричала Варя.
— Тут я, — отвечал Николай Фомич и подносил телефон к самому глазу.
— Деда, у тебя глаз огромный! — хохотала Варя, и звонок на этом обычно заканчивался.
Ноутбук он неделю обходил стороной. Тот стоял на холодильнике закрытый, и Николай Фомич поглядывал на него, как на гостя, которого неловко выгнать. Жена, Валентина Петровна, бывший бухгалтер той же фабрики, освоила всё за вечер и терпеливо показывала мужу: крышка, кнопка, Варина фотография.
Тогда он сделал то, что делал всю жизнь с любым новым станком. Взял школьную тетрадку в клетку и записал инструкцию. Крупно, печатными буквами, с номерами пунктов. «1. Открыть крышку. 2. Ждать, пока загорится. 3. Варя (фото с бантом). 4. Зелёная трубка = ответить. 5. Красную НЕ ТРОГАТЬ». Пятый пункт он обвёл два раза. Тетрадку положил рядом с ноутбуком, на клеёнку в мелкий подсолнух.
Первый настоящий звонок вышел в октябре. Николай Фомич сидел перед экраном в чистой рубашке, как на собрании, и по тетрадке нажал на фотографию с бантом. На экране появилась Варя целиком, с косичками и в пижаме с зайцами.
— Деда! Ты весь влез! — закричала она.
— Влез, — согласился Николай Фомич и впервые за два года улыбнулся внучке не в телефонное ухо, а прямо в лицо.
Восемь вечера
Договорились так: каждый вечер в восемь. У Вари в половине девятого кончался день, мама вела её чистить зубы, и полчаса до этого принадлежали деду. Ольга сначала сомневалась, что отец продержится больше недели. Отец продержался всю зиму, потом весну, потом лето, и ни разу не опоздал. В семь пятьдесят пять он уже сидел за кухонным столом с открытой крышкой.
Читал он по старым книжкам. Тем самым, по которым тридцать с лишним лет назад читал Ольге: «Русские народные сказки» в твёрдом переплёте, с медведями и лисами в сарафанах, сказки Бажова, потрёпанный сборник с «Котом-воркотом», у которого обложку давно заменили на коричневый картон. Книжки хранились в серванте за стеклом, между хрустальной вазой и коробкой с документами. Валентина Петровна их когда-то хотела отдать в библиотеку, а Николай Фомич не дал.
— Вдруг понадобятся, — сказал он тогда.
— Кому? — спросила жена. — Ольге сорок лет.
— Мало ли кому, — ответил он и поставил книжки обратно.
Понадобились.
Читал Николай Фомич не так, как читают дедушки на ночь, ровным усталым голосом. Он читал на голоса. Медведь у него говорил низко, с хрипотцой, будто из бочки. Лиса растягивала слова и чуть шепелявила. Мышка-норушка пищала так тонко, что кошка Мурка на подоконнике каждый раз поднимала голову. Волк гудел в нос, а заяц торопился и глотал окончания.
Варя на той стороне экрана сначала просто слушала. Потом стала угадывать, кто сейчас заговорит. Потом стала подсказывать.
— Деда, сейчас лиса! — шептала она.
— Сейчас лиса, — соглашался Николай Фомич своим голосом, а потом, прищурившись, тянул лисьим: — А кто-о-о это в теремочке живё-ё-от?
Через месяц Варя потребовала, чтобы было видно, где живёт лиса. Николай Фомич подумал над этим одну ночь.
Утром он пошёл в продуктовый на углу и попросил у продавщицы Зины пустые коробки. Зина вынесла ему целую стопку из-под макарон и печенья. Дома он расстелил на столе газету, достал из ящика стальную линейку, сапожный нож, клей и карандаш, заточенный по-столярному, лопаткой. И к вечеру на кухонном столе стоял теремок. Двухэтажный, с крылечком, с резными наличниками из тонких полосок картона, с окошками, которые открывались на бумажных петлях.
Валентина Петровна долго его рассматривала.
— Коля, — сказала она наконец. — У тебя тут допуск полмиллиметра, что ли?
— Меньше, — ответил Николай Фомич. — Иначе окошко заедает.
За теремком появилась избушка на курьих ножках, ножки он сделал из гофрированного картона, и они поворачивались. Потом колодец с воротом, который крутился. Потом печка для Емели, ёлки для леса, мостик через речку из синей обёрточной бумаги. Декорации хранились на шкафу в большой коробке из-под телевизора, подписанной «ТЕАТР». Каждый вечер перед восемью Николай Фомич выставлял на клеёнку нужное, а Валентина Петровна поворачивала лампу так, чтобы на картон падал тёплый свет, а не синий отсвет экрана.
— Ты осветитель, — говорил ей муж.
— А ты кто? — спрашивала она.
— А я так, — отвечал он. — Дед.
Соседу Петровичу, который заходил иногда вечером за солью или поговорить про рыбалку, было велено в восемь не стучать. Петрович сначала обиделся, потом однажды постоял в прихожей, послушал из-за двери, как медведь ревёт «Кто в моей кровати спал?», и ушёл тихо, ничего не попросив.
Ольга звонила отцу днём по кнопочному телефону и рассказывала новости. Варя теперь ставила на полку игрушечный стул для медведя. Варя в садике рассказала всем, что у неё дед живёт в теремке. Варя выучила слово «декорация» и выговаривала его через раз.
Сам Николай Фомич по кнопочному телефону говорил с дочерью коротко. «Да». «Нет». «Хорошо». «Привет Андрею». Ольга к этому привыкла давно, с детства. Отец всегда был молчуном. На фабрике его так и звали, Фомич-молчун, и рабочие знали: если мастер сказал два слова, значит, всё серьёзно, а если одно, лучше не спорить.
Дед Мороз застрял на мосту
Новогодний утренник в Вариной старшей группе назначили на последнюю пятницу декабря, на десять утра. Варя была снежинкой. Ольга две недели пришивала к белому платью мишуру, а Николай Фомич по телефону подробно расспросил, какой высоты у снежинки корона, и вечером показал Варе на экране картонную, с вырезанными звёздами.
— Это тебе, — сказал он. — Мама распечатает такую же. Шаблон я Ольге пришлю.
Поехать на утренник Рябинины не могли. Сутки поездом ради сорока минут праздника, да ещё перед Новым годом, когда билетов нет. Договорились, что Ольга включит видеосвязь и подержит телефон, чтобы дед с бабушкой посмотрели на снежинку.
В ту пятницу у Рябининых было ещё темно. Север, конец декабря, в девять утра за окном стояла синяя ночь, и на кухне горела лампа. Николай Фомич сел перед ноутбуком в той же чистой рубашке. На столе с вечера остался теремок: накануне читали «Теремок», и убирать его на шкаф он поленился.
Ольга позвонила без пяти десять. Экран дёргался, показывал то пол музыкального зала, то чью-то спину, то люстру. Потом картинка выровнялась. Вдоль стены на стульчиках сидели родители, бабушки, кто-то снимал на телефон с поднятой руки. По залу, звеня мишурой, кружились снежинки, зайцы и один очень серьёзный мальчик в костюме мухомора.
Варя станцевала. Николай Фомич смотрел не отрываясь и один раз шмыгнул носом. Валентина Петровна сделала вид, что не заметила.
Дальше по сценарию полагался Дед Мороз. Музыкальный руководитель заиграла на пианино вступление, дети хором позвали: «Дед Мо-роз!» Дверь не открылась. Позвали ещё раз. Тишина.
Ольга повернула телефон к себе и зашептала:
— Пап, тут что-то случилось. Воспитательница звонит кому-то.
Воспитательница, Елена Сергеевна Гусева, стояла у двери с телефоном у уха. Двадцать лет в детском саду научили её держать лицо, но Ольга видела, как она сжала губы. Потом Елена Сергеевна вышла на середину зала.
— Ребята, Дедушка Мороз немного задерживается, — сказала она весело. — У него сани застряли на мосту, там пробка. Минут через двадцать будет.
Позже выяснилось, что на мосту действительно встал грузовик, а Деда Мороза, которого садик приглашал из городского дома культуры, зажало в автобусе посередине пробки.
Двадцать минут для двадцати трёх пятилеток в костюмах, с конфетами в животе и ожиданием подарков, срок огромный. Музыкальный руководитель сыграла «В лесу родилась ёлочка» ещё раз. Потом загадала загадки. Загадки кончились за пять минут. Мухомор лёг на пол и сказал, что он устал. Два зайца начали бороться. У кого-то из снежинок отвалилась корона, и снежинка заплакала.
И тут Варя, которая стояла у маминых колен, громко сказала на весь зал:
— А мой деда умеет сказки! Он сейчас тут! В телефоне!
Ольга покраснела до ушей. Елена Сергеевна обернулась.
— Какой деда? — спросила она.
— Мой, — ответила Варя. — У него теремок.
Ольга хотела сказать, что ничего не надо, что это неудобно. Но Елена Сергеевна посмотрела на мухомора на полу, на плачущую снежинку, на зайцев и протянула руку.
— Давайте, — сказала она. — Хуже не будет.
Ольга повернула телефон к деду. Николай Фомич на кухне за полторы тысячи километров от этого зала увидел вдруг двадцать три лица, которые смотрели прямо на него. Он не сказал ни слова. Валентина Петровна потом рассказывала, что муж побелел и взялся за край стола.
Потом Варя крикнула:
— Деда, давай «Теремок»! Он у тебя прямо стоит!
Николай Фомич посмотрел на теремок. Взял со стола книжку, которая лежала там с вечера. Открыл. И сказал низким медвежьим голосом, хрипло, будто из бочки:
— А ну-ка, кто тут в лесу шумит?
В зале стало тихо. Валентина Петровна, которая стояла за спиной мужа, видела на экране, как мухомор поднялся с пола и сел. Как зайцы перестали бороться. Как плачущая снежинка забыла про корону и открыла рот.
Николай Фомич читал «Теремок». Мышка у него пищала, лягушка квакала с придыханием, зайчик тараторил, лиса тянула гласные, волк гудел. Ольга держала телефон двумя руками, и дети подползали ближе, чтобы видеть картонный теремок с окошками на петлях. Когда пришёл медведь, Николай Фомич наклонился к экрану, и медвежья лапа, ладонь деда в старом шерстяном рукаве, осторожно легла на крышу теремка.
— Сломает! — закричал кто-то из детей.
— Не сломает, — басом ответил медведь. — Я аккуратно.
Дети засмеялись. Елена Сергеевна, стоявшая сзади, не смеялась. Она смотрела на группу. Двадцать лет она водила детей на праздники, читала им сама, приглашала артистов из филармонии, кукольный театр, клоунов. Такой тишины у неё в группе не было ни разу.
Дед Мороз вошёл в зал через двадцать две минуты, с красным носом от мороза и в съехавшей бороде. Его встретил дружный протестующий крик.
— Подожди, Дедушка! — кричали дети. — Медведь ещё не залез!
Дед Мороз растерянно остановился в дверях. Николай Фомич услышал этот крик, понял, что происходит, и быстро, своим голосом, сказал в экран:
— В-в-всё, ребятки. Медведь подождёт. Идите к Деду Морозу.
И отключился. Без тетрадки, сам нашёл красную трубку.
Одно слово
После новогодних каникул, во второй четверг января, кнопочный телефон в нагрудном кармане Николая Фомича зазвонил незнакомым номером. Он посмотрел на экранчик, нахмурился и протянул телефон жене. Незнакомые номера он не брал никогда.
— Алло, — сказала Валентина Петровна.
— Здравствуйте, это Елена Сергеевна, воспитательница Вари Захаровой, — ответил в трубке звонкий женский голос. — Номер мне Ольга дала. А можно Николая Фомича?
Валентина Петровна молча протянула телефон обратно. Муж посмотрел на неё так, будто она протянула ему ежа. Потом взял.
— Да, — сказал он.
Елена Сергеевна говорила долго. Валентина Петровна сидела рядом на табуретке и слышала почти всё, потому что трубка у кнопочного телефона громкая. Воспитательница рассказывала, что дети после праздника неделю спрашивали про медведя. Что мухомор, Тимофей, который за полгода в группе ни разу не дослушал ни одной сказки до конца, теперь требует дома «Теремок» и говорит маме, что она читает неправильно. Что заведующая разрешила, что в музыкальном зале есть большой телевизор и к нему можно подключить ноутбук. И что вся группа очень просит.
— Николай Фомич, — сказала она наконец. — Почитайте нам. По пятницам, после полдника, в четыре. Полчаса. Это ведь можно по видеосвязи, вы уже умеете. Мы будем вас ждать.
Николай Фомич молчал. Валентина Петровна видела, как у него ходит желвак на щеке.
— Николай Фомич? — переспросила воспитательница. — Вы меня слышите?
— Нет, — сказал Николай Фомич.
И нажал отбой. Положил телефон на клеёнку экраном вниз, встал и вышел на балкон без куртки, хотя на улице было минус двадцать два.
Ко-ко-коля
Валентина Петровна вышла за ним через пять минут с его старым ватником.
Он стоял, держась за перила, и смотрел на тёмный двор, где под фонарём Петрович откапывал свою «Ниву». Валентина Петровна накинула ему ватник на плечи и встала рядом. Она прожила с мужем сорок шесть лет и знала, почему он сказал «нет». Знала ещё с той осени, когда он, двадцатипятилетний, полчаса стоял у дверей бухгалтерии и не мог выговорить «Вы пойдёте в кино?», а потом молча положил ей на стол два билета.
Николай Фомич заикался с детства. Не сильно, не на каждом слове. Спотыкался на первой букве, особенно на «п», «б» и «к», особенно когда волновался, особенно с чужими. В школе его дразнили Ко-ко-колей. Учительница литературы ни разу не вызвала его читать вслух у доски, чтобы не мучить, и он был ей за это и благодарен, и обижен одновременно. В армии он научился говорить коротко, чтобы не на чем было споткнуться. На фабрике стал Фомичом-молчуном. Тридцать один год он объяснял рабочим чертежи пальцем, показом, двумя словами. Рабочие думали, что мастер просто строгий.
А потом, в восемьдесят шестом, четырёхлетняя Ольга лежала с ангиной, Валентина Петровна была на годовом отчёте до ночи, и отцу пришлось читать дочери книжку. Он открыл «Теремок» и понял, что своим голосом не сможет: на первой же «мышке-норушке» споткнётся, и дочь будет смотреть на него, как одноклассники когда-то. Тогда он запищал за мышку. Просто так, от отчаяния. И мышка пропищала всю фразу, не споткнувшись ни разу.
Потом он заквакал за лягушку. Потом заревел за медведя. Слова шли сами, гладко, без единой запинки. Ольга хохотала и кашляла, а Николай Фомич сидел на краю кровати и сам не понимал, что произошло.
Это потом уже, много лет спустя, Валентина Петровна прочитала в журнале «Здоровье», что такое у заикающихся бывает: когда человек поёт или говорит чужим голосом, речь часто идёт ровно. Мужу она журнал показала. Он прочитал заметку, кивнул и ничего не сказал.
Своим голосом при Варе он говорил мало и коротко, а читал всегда чужими. Варя думала, что деда так шутит. Ольга давно всё знала и никогда об этом не заговаривала.
— Коля, — сказала Валентина Петровна на балконе. — Ты же на празднике им читал. Целых двадцать минут. И ничего.
— Там Варя крикнула, — ответил он, не поворачиваясь. — Я сразу медведем начал. Не успел испугаться.
— Ну и тут медведем начнёшь.
Николай Фомич долго молчал. Потом сказал, медленно, выбирая слова, на которых не споткнёшься:
— Там надо будет здороваться. Здравствуйте, ребята. Здравствуйте, Елена Сергеевна. Своим голосом. Двадцать три человека и воспитательница. А в конце прощаться. И она вопросы будет задавать. Каждую пятницу. — Он помолчал и добавил: — А в конце я сказал «в-в-всё». Они слышали.
— Никто не заметил, — сказала Валентина Петровна.
— Дети всё замечают, — ответил Николай Фомич. — Я помню.
Он ушёл в комнату, лёг на диван лицом к стене и до восьми не вставал. В восемь, конечно, встал и сел за стол. Варе он прочитал «Лису и журавля», и лиса была особенно хитрая, а журавль особенно обиженный.
Пусть медведь поздоровается
Решение нашла Варя. Ольга потом клялась, что ничего ей не подсказывала.
Через два дня, в субботу, после «Колобка», Варя придвинулась к экрану почти вплотную, так что видны были только глаза и чёлка, и спросила шёпотом:
— Деда, а ты почему Елене Сергеевне сказал «нет»?
Николай Фомич растерялся. Он не знал, что Варя знает.
— Мама с папой на кухне говорили, — объяснила Варя. — Ты стесняешься, да?
Валентина Петровна, стоявшая с лампой, замерла. Николай Фомич долго смотрел на внучку. Врать ей он не умел.
— Стесняюсь, — сказал он своим голосом. И на этом слове не споткнулся.
Варя подумала. У неё было серьёзное лицо, такое же, как у матери в пять лет, когда Ольга решала, какую куклу брать в гости.
— А ты сам не здоровайся, — сказала Варя. — Пусть медведь поздоровается. И попрощается тоже медведь. Он же у тебя всё умеет.
Николай Фомич открыл рот и закрыл. Валентина Петровна за его спиной тихо засмеялась.
— А если Елена Сергеевна спросит что-нибудь? — спросил дед.
— А ей пусть сова отвечает, — сказала Варя. — Сова умная.
В понедельник Николай Фомич сам, без тетрадки, нашёл в кнопочном телефоне незнакомый номер и нажал вызов. Валентина Петровна стояла в дверях кухни и не дышала.
— Алло, — сказала Елена Сергеевна.
— Добрый день, Елена Сергеевна, — пророкотал в трубку низкий хриплый бас, будто из бочки. — Медведь беспокоит. Из теремка. Насчёт пятниц. Мы согласны. Только у нас условие: разговаривать будете со мной.
На том конце долго было тихо. Потом Елена Сергеевна засмеялась, громко, по-девчоночьи, и сказала:
— Договорились, Михаил Потапыч. В четыре.
Пятница, шестнадцать ноль-ноль
К первой пятнице Николай Фомич готовился всю неделю. Он сделал из картона нового жителя декораций, медведя ростом с пол-ладони, на подставке, с подвижной лапой на кнопке-гвоздике. Медведь стоял у крыльца теремка и махал лапой. Ещё он сделал сову на ёлке, с глазами из двух пуговиц от старого Валентининого пальто.
В четыре часа на большом телевизоре в музыкальном зале появилась кухня с подсолнухами на клеёнке, теремок, ёлка с совой и медведь, который махал лапой.
— Здравствуйте, ребята! — сказал медведь басом. — Все пришли? Мухомор пришёл?
— Пришё-ё-ёл! — закричал Тимофей из второго ряда.
Николай Фомич ни разу не показал своего лица в кадре. Только руки, книжку и картонных жителей. Когда Елена Сергеевна спрашивала, какую сказку читать в следующий раз, отвечала сова, скрипучим голосом учительницы. Когда дети задавали вопросы, отвечал тот, кого спросили. Однажды девочка Полина спросила, где живёт сам дедушка, и ответила ей лиса: «Далеко-о-о, за тремя лесами, за семью речками, там, где снег до крыши».
Дети приняли эти правила сразу, как принимают любую игру. Елена Сергеевна тоже приняла. Через месяц она уже сама здоровалась в экран: «Добрый день, Михаил Потапыч», а сове говорила «Совушка».
Варя на пятничных чтениях сидела в первом ряду и всем объясняла, что это её деда. Ей не очень верили. Медведь же.
Так прошли январь, февраль и март. «Теремок», «Рукавичка», «Зимовье зверей», «Кот, петух и лиса», «Морозко», «Хаврошечка». Коробка с надписью «ТЕАТР» перестала закрываться, и Николай Фомич сделал вторую. Продавщица Зина теперь откладывала ему коробки сама и однажды спросила, не открыл ли он мастерскую.
— Открыл, — ответил Николай Фомич.
Зина потом рассказывала Петровичу, что Фомич ей впервые за двадцать лет сказал целое слово, а не кивнул.
В конце апреля, в последнюю пятницу перед майскими, сказка кончилась раньше. «Лиса и кувшин» короткая. Дети ждали, что медведь скажет «До пятницы, ребята!», как всегда. Николай Фомич наклонился к ноутбуку. Валентина Петровна видела, как он вдохнул.
— Р-р-ребята, — сказал он своим голосом. Споткнулся. Начал снова. — Ребята. Это Варин дед. Спасибо, что слушали.
В зале было тихо секунды три. Валентина Петровна потом говорила, что эти три секунды были самые длинные в её жизни, длиннее, чем свадьба.
Потом мухомор Тимофей крикнул:
— А медведь где?
— Медведь тут, — ответил Николай Фомич и, не меняя голоса, помахал картонной лапой.
— До пятницы! — закричала группа хором. — До пятницы, Варин дед!
Никто ничего не заметил. Или заметили, но им было всё равно. Дети замечают всё, это Николай Фомич знал точно. Но этим детям было важно другое.
Коробка с почты
В середине мая Рябининым пришло извещение на посылку. Николай Фомич пошёл на почту сам, а обратно ему пришлось звать Петровича с его «Нивой»: коробка была большая, из-под пылесоса, лёгкая и неудобная.
Открывали на кухне, вдвоём. Внутри, переложенные смятой бумагой, лежали двадцать три картонных домика. Кривых, косых, склеенных пластилином, обмотанных изолентой, раскрашенных фломастерами так, что краска прошла насквозь. У одного крыша была из крышки от обувной коробки, у другого из половинки втулки от туалетной бумаги. На стене одного домика был нарисован медведь, огромный, коричневый, с улыбкой до ушей. Дом мухомора Тимофея был красный в белый горошек, конечно.
Под домиками лежал лист ватмана, сложенный вчетверо. Елена Сергеевна написала на нём ровным педагогическим почерком: «Дорогой Михаил Потапыч! Ребята решили, что у теремка должна быть деревня. Каждый строил свой дом сам, взрослые только держали». А ниже, разными цветами, печатными буквами, вкривь и вкось, двадцать три подписи.
Николай Фомич долго перебирал домики. Потом взял стальную линейку и начал расставлять их на подоконнике, по линейке, ровными рядами, будто улицу проектировал.
— Коля, — сказала Валентина Петровна. — Они же кривые все.
— Ничего, — ответил Николай Фомич. — Допуск большой.
Двадцать третий домик, Варин, был ниже всех и на нём стоял картонный человечек с бородой и раскрытой книжкой в руках. Книжку Варя закрасила красным, а у человечка, если присмотреться, был нарисован рот, широко открытый. Как будто он что-то читает вслух. Своим голосом.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
