В маминой квартире, под стопкой простыней, стояла коробка из-под сапог. В ней лежали сорок восемь писем, и все были адресованы Ирине.
Мамы не стало в марте. Квартиру разбирали в мае, когда сошёл снег и стало не так тяжело туда приезжать.
Ирина начала со шкафа в спальне. Постельное, полотенца, отрезы ткани, которые мать хранила ещё с восьмидесятых на случай, «если будет надо».
Коробка стояла в самом низу, придавленная простынями. Обувная, из-под зимних сапог, перевязанная бельевой резинкой. Ирина решила, что там документы, и села с ней прямо на пол.
Внутри лежали конверты. Ровной стопкой, один к одному.
На верхнем стоял её собственный адрес. Тот, старый, где они жили втроём до развода. И её имя: Ирине Сергеевне, полностью, как пишут взрослому человеку, а не ребёнку.
Обратный адрес был отцовский.
Ни один конверт не был вскрыт.
Ирина перебирала штемпели. Восемьдесят пятый. Восемьдесят шестой. Восемьдесят девятый. Девяностые шли почти подряд, по два-три письма в год. Последнее было отправлено в девяносто седьмом.
Отца она не видела с одиннадцати лет. Мать тогда сказала одну фразу, короткую и окончательную: «Он про нас забыл». Сказала так, что переспрашивать было нельзя. Ирина всю жизнь считала, что её просто бросили.
Она пересчитала конверты. Сорок восемь.
Потом взяла нож для бумаги и вскрыла первый.
«Ирочка, мне передали, что ты меня знать не хочешь. Я всё равно буду писать».
Дальше он спрашивал про школу, про то, дают ли ей молоко на завтрак, и просил не переживать из-за оценок по математике. Писал крупно, с наклоном, с нажимом, как пишут люди, привыкшие держать в руках инструмент.
Она читала три дня.
Письма были привязаны к датам. Первое сентября, Новый год, четырнадцатое июля, её день рождения. В каждом он извинялся, что не звонит: телефон он ставил ещё в старой квартире и знал, что трубку возьмёт бывшая жена.
В девяносто первом он писал, что перешёл в другой цех. В девяносто третьем — что купил велосипед, и если Ирина приедет, будет на чём кататься. В девяносто пятом — что видел её фотографию в газете, в списке поступивших, и что ходил с этой газетой на работу.
Последнее письмо, девяносто седьмого года, было самым коротким.
«Ты уже взрослая. Если бы хотела, нашла бы меня сама. Больше не буду мешать. Адрес не меняю».
Адрес он действительно не поменял.
Ирина ехала туда с мужем, четыре часа на машине, с коробкой на коленях. Всю дорогу она репетировала, что скажет, и всю дорогу выходило одно и то же: «Я не знала».
Дверь открыл он сам. Семьдесят девять лет, тапки, старый свитер, слуховой аппарат.
Он посмотрел на неё дольше, чем смотрят на незнакомых людей, и сказал:
— А я думал, ты выше будешь.
В комнате, над столом, висела одна фотография: школьная, третий класс, в рамке под стеклом. Больше у него не было ничего.
Про письма он знал ровно то, что все они дошли: конверты обратно не возвращались.
Теперь они созваниваются по субботам, в девять вечера. Разговор длится минут сорок, и половину этого времени отец рассказывает про соседей и погоду.
Ирина хранит коробку на антресолях, но перевязывать её резинкой больше не стала.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
