Дом стоял последним по левой стороне, у старой Хангерфордской лестницы, там, где Стрэнд спускается к Темзе. Кривой, полуразвалившийся, с гнилыми полами и прогнившей лестницей. В подвалах жили старые серые крысы, и их писк и возня слышались наверху в любое время дня.
Контора была на втором этаже, окна смотрели на реку и угольные баржи. В конторе была ниша, и в этой нише посадили мальчика.
Работа у него была такая. Взять глиняную банку с ваксой для сапог. Накрыть её кусочком промасленной бумаги, сверху кусочком синей. Обвязать бечёвкой. Обрезать бумагу ровно и аккуратно по кругу, чтобы банка выглядела нарядно, как баночка мази из аптеки. Когда набиралось несколько гроссов таких банок (гросс равен двенадцати дюжинам), на каждую надо было наклеить печатную этикетку. И браться за следующие.
Платили шесть шиллингов в неделю. Может быть, семь: через четверть века он сам уже не помнил точно, склонялся к тому, что сначала шесть, потом семь.
Мальчику было двенадцать лет. Звали его Чарльз Диккенс.
Всё это известно с его собственных слов. Но слова эти он сказал очень поздно и только одному человеку. Жена, с которой он прожил больше двадцати лет, о фабрике ваксы от него не услышала ни слова. Читатели, которые плакали над его романами по всему миру, узнали правду, когда его уже не было в живых.
Чарльз Джон Хаффам Диккенс родился 7 февраля 1812 года в Портсмуте. Отец, Джон Диккенс, служил клерком в Управлении морских выплат: должность приличная, жалованье неплохое. Беда была в том, что тратить Джон Диккенс умел быстрее, чем получал.
Самые счастливые годы детства прошли в Чатеме, на реке Медуэй. Там у отца стоял шкафчик с книгами, который он с важностью называл библиотекой, и маленький Чарльз прочитал его насквозь: «Перегрин Пикль», «Родерик Рэндом», «Том Джонс», «Хамфри Клинкер», «Дон Кихот». Он ходил в школу, учитель его хвалил, и мальчик был уверен, что вырастет учёным и знаменитым человеком.
В 1822 году отца перевели в Лондон. Семья поселилась в Кэмден-тауне, на Бейхэм-стрит, в тесном домике. Денег стало не хватать почти сразу.
Школу Чарльзу не нашли. Он чистил сапоги отцу, присматривал за младшими, бегал по поручениям. Старшая сестра Фанни в это время училась в Королевской академии музыки, а он сидел дома и ждал, что его тоже куда-нибудь отдадут.
Мать решила спасти положение сама. Сказала, что пришло время ей что-то сделать. Сняли большой дом на Гауэр-стрит, повесили на дверь медную табличку «Заведение миссис Диккенс»: она собиралась открыть пансион для детей, чьих родителей служба держит в Индии.
Чарльз разносил по окрестным домам рекламные листки. Много позже он вспоминал об этом так: «Я оставил у множества дверей множество листков, где расписывались достоинства заведения. Но в школу так никто и не пришёл, и я даже не помню, чтобы кто-нибудь собирался прийти». Зато, добавлял он, с мясником и булочником отношения становились всё хуже, обедать часто было нечем, и кончилось тем, что отца арестовали.
Двадцатого февраля 1824 года Джона Диккенса посадили в Маршалси, долговую тюрьму в Саутуарке на южном берегу Темзы. Он задолжал булочнику Джеймсу Керру сорок фунтов и десять шиллингов.
Перед тем как его увезли, отец сказал сыну, что солнце для него закатилось навсегда. «Я тогда в самом деле поверил, что они разбили мне сердце», — рассказывал потом Диккенс.
Почти в те же дни у Чарльза появилась работа.
Её предложил Джеймс Ламерт, дальний родственник, который одно время жил у Диккенсов на Бейхэм-стрит. Его двоюродный брат Джордж Ламерт купил небольшое дело: фабрику ваксы, которая торговала под фамилией Уоррен. В Лондоне тогда гремела вакса Роберта Уоррена со Стрэнда, 30, а эта фирма раньше принадлежала его родственнику Джонатану, который уверял, что рецепт придумал он, и в конце концов продал Ламерту и рецепт, и имя. Адрес у неё был хитрый: «Хангерфордская лестница, 30, Стрэнд», где слово «Стрэнд» печатали крупно, а «лестницу» мелко. Покупатель путал, фирма торговала.
Джеймс Ламерт управлял делом. Он видел, как Чарльз день за днём бегает по поручениям, знал, как у семьи с деньгами, и предложил взять мальчика на склад.
Родители согласились с радостью.
Эту их радость Диккенс не простил никогда. Через двадцать с лишним лет он напишет: «Меня поражает, как легко меня выбросили в таком возрасте. Меня поражает, что никто не пожалел меня настолько, чтобы сказать: можно выкроить хоть что-нибудь и отдать меня в самую простую школу. Отец и мать были вполне довольны. Они едва ли были бы довольнее, будь мне двадцать лет, окончи я с отличием гимназию и поступай в Кембридж».
В понедельник утром он пришёл на Хангерфордскую лестницу.
Ламерт обещал заниматься с ним в обеденный перерыв, с двенадцати до часу. Из этого быстро ничего не вышло, никто не был виноват, просто конторе было не до уроков. Так же постепенно, по одной вещи, из ниши исчезли его столик, банки, бумага, бечёвка, ножницы и горшок с клеем. Всё переехало вниз, к остальным.
Внизу работали другие мальчишки. Первым к нему поднялся парень в рваном фартуке и бумажном колпаке, показать, как управляться с бечёвкой и вязать узел. Звали его Боб Феджин. Сирота, жил у зятя-лодочника. Второго звали Пол Грин, но все на складе были уверены, что крестили его Полл.
Имя Боба Диккенс запомнил навсегда. Много лет спустя он отдаст его главарю воровской шайки в «Оливере Твисте». Сам Боб такой чести ничем не заслужил: на складе он был к Чарльзу добрее всех.
Что творилось у мальчика внутри, лучше всего сказал он сам: «Никакими словами не передать тайную муку моей души, когда я опустился до этого товарищества. Я сравнивал этих своих ежедневных знакомых с друзьями моего более счастливого детства и чувствовал, как у меня в груди раздавлены ранние надежды вырасти образованным и знаменитым человеком».
И дальше, самое страшное в этом отрывке: «Всё моё существо было так пропитано горем и унижением, что даже теперь, знаменитый, обласканный и счастливый, я часто забываю во сне, что у меня есть любимая жена и дети, даже что я взрослый человек, и бреду безутешно назад, в то время моей жизни».
Отца он в первый раз навестил в Маршалси вскоре после ареста. Они поднялись в его комнату на предпоследнем этаже и долго плакали. Потом Джон Диккенс сказал сыну то, что сын запомнил дословно: пусть Маршалси послужит ему предостережением. Если человек получает двадцать фунтов в год, а тратит девятнадцать фунтов, девятнадцать шиллингов и шесть пенсов, он будет счастлив. Но если истратит на шиллинг больше, будет несчастен.
Четверть века спустя эту фразу почти слово в слово произнесёт мистер Микобер в «Дэвиде Копперфилде», и её будут цитировать как образец житейской мудрости. Откуда она взялась, читатели не знали.
Дом на Гауэр-стрит тем временем пустел. Всё, что можно, продавали или закладывали, и главным посредником в этих печальных сделках был Чарльз. Первыми ушли книги из чатемского шкафчика, те самые «Перегрин Пикль» и «Том Джонс». Их унесли к букинисту на Хэмпстед-роуд.
Потом кредиторы окончательно отказались ждать. Мать с младшими детьми переехала к отцу в тюрьму: так тогда делали многие семьи должников. Ключ от дома отдали хозяину.
Двенадцатилетнего Чарльза в Маршалси не взяли. Его отдали на постой к пожилой обедневшей даме в Кэмден-таун, миссис Ройленс, которая держала у себя детей на пансионе. Много лет спустя она станет миссис Пипчин в «Домби и сыне».
Жил он теперь совсем один. Сам покупал себе на завтрак хлебец за пенни и молока на пенни. Держал на отдельной полке ещё один хлебец и четверть фунта сыра, чтобы поужинать, когда вернётся вечером. Всё это ело его шесть или семь шиллингов, а на них надо было прожить неделю.
«Никакого совета, никакого наставления, никакого ободрения, никакого утешения, никакой поддержки ни от кого, кого я могу припомнить, видит Бог», — писал он потом о тех неделях.
Он пытался растянуть деньги до субботы. Раскладывал их в ящике конторского стола на шесть маленьких свёртков, в каждом одинаковая сумма, на каждом надписан свой день. Не помогало. По дороге на Хангерфордскую лестницу он шёл по Тоттенхэм-Корт-роуд, а там у дверей кондитерских выставляли подносы со вчерашней выпечкой за полцены. Устоять он не мог. Тратил обеденные деньги, а потом оставался без обеда или покупал булку либо ломоть пудинга подешевле.
Когда денег не было совсем, в получасовой перерыв на чай он шёл на рынок Ковент-Гарден и смотрел на ананасы.
«Я знаю, что работал с утра до ночи рядом с простыми мужчинами и мальчишками, оборванный ребёнок. Я знаю, что слонялся по улицам голодный. Я знаю, что, если бы не милость Божья, при той заботе, какой меня окружали, я легко мог бы стать маленьким воришкой или маленьким бродягой», — напишет он.
На складе при этом никто ничего не знал. Он никому, ни взрослому, ни мальчишке, не сказал, как оказался среди них, и ни разу не показал, что ему здесь плохо. Работал быстро, скоро научился вязать банки не хуже остальных. Рабочие звали его между собой «молодой джентльмен». Бригадир Томас, бывший солдат, и возчик Гарри в красной куртке иногда называли его просто Чарльзом, когда он развлекал их за работой пересказами книг, прочитанных в Чатеме.
Однажды Полл Грин взбунтовался против этого «молодого джентльмена». Боб Феджин быстро его успокоил.
Как-то раз прямо на складе у Чарльза начался тяжёлый приступ: с детства его мучили сильные боли в боку. Ему устроили постель из соломы в той самой нише в конторе, и он катался по полу от боли, а Боб полдня наполнял пустые бутылки из-под ваксы горячей водой и прикладывал их к его боку одну за другой.
К вечеру полегчало. Боб, который был куда старше и крупнее, не захотел отпускать его домой одного и пошёл провожать. А домом у Чарльза к тому времени была тюрьма, куда он приходил ужинать к родителям.
Сказать об этом Бобу он не смог. Он несколько раз пытался от него отделаться, но добрый Боб будто не слышал. Тогда у моста Саутуарк Чарльз попрощался с ним на ступенях какого-то чужого дома, сделав вид, что живёт здесь. А чтобы вышло совсем правдоподобно, если Боб оглянется, постучал в дверь. Когда открыла женщина, мальчик спросил, здесь ли живёт мистер Роберт Феджин.
К тому времени он уже не жил в Кэмден-тауне. Однажды в воскресенье он со слезами пожаловался отцу, как тяжело каждый вечер возвращаться в пустоту, в чужой дом, так далеко от своих. Отец, по его словам, впервые задумался, что это, пожалуй, не совсем правильно. Мальчику нашли каморку на чердаке в Лант-стрит, в двух шагах от Маршалси. Постель положили прямо на пол. Окошко выходило на дровяной склад, и Чарльзу казалось, что он попал в рай.
Теперь он завтракал «дома», то есть в тюрьме. Приходил к воротам, как только их открывали, а чаще гораздо раньше, и ждал у Лондонского моста. Вечером ужинал там же и к девяти возвращался к себе. В десять ворота Маршалси закрывались.
Самый горький вечер того года случился не на складе.
Сестра Фанни, та самая, что училась в Королевской академии музыки, получила премию академии: её вручали лучшим ученикам на торжественном вечере на Тентерден-стрит. Чарльз пришёл посмотреть, как её награждают.
«Я не мог вынести мысли о себе, отрезанном от всякого честного соревнования и успеха. Слёзы катились у меня по лицу. Мне казалось, что сердце моё разрывается. Ложась спать в ту ночь, я молился, чтобы меня вытащили из унижения и заброшенности, в которых я жил. Никогда прежде я так не страдал. Зависти в этом не было».
Зависти действительно не было. Фанни он любил всю жизнь, гордился каждым её успехом, а в 1848 году, в день её похорон, вспоминал с благодарностью именно те детские годы, когда они по воскресеньям вдвоём шли в тюрьму к родителям.
Двадцать восьмого мая 1824 года Джона Диккенса выпустили из Маршалси. Незадолго до этого умерла его мать и оставила ему наследство, около четырёхсот пятидесяти фунтов, а суд по делам несостоятельных должников позволил рассчитаться с кредиторами. Отец просидел в тюрьме около трёх месяцев.
Семья вышла на волю. Все поселились у той же миссис Ройленс, потом сняли домик в Сомерс-тауне.
А Чарльз продолжал ходить на фабрику.
Об этом он не забыл никогда. Отец свободен, наследство получено, а сын по-прежнему каждое утро вяжет бечёвкой банки с ваксой. «Я ни разу не слышал ни слова о том, что меня заберут оттуда», — напишет он потом.
Фабрика тем временем переехала в Ковент-Гарден, на Чандос-стрит, в два старых дома на углу Бедфорд-стрит, где прежде была лавка масла. Работы прибавилось, взяли новых мальчишек. Чарльз и Боб так наловчились вязать банки, что работали наперегонки. Сидели они ради света у второго окна от Бедфорд-стрит.
И так быстро у них мелькали руки, что прохожие останавливались посмотреть. Иногда у окна собиралась целая толпа.
Однажды, в самый разгар работы, в дверь вошёл его отец. «Я удивлялся, как он может это вынести», — вспоминал Диккенс.
Вскоре после этого отец и Джеймс Ламерт поссорились. Ссорились письмами, и письмо, от которого всё взорвалось, отнёс Ламерту сам Чарльз. Спор шёл из-за него. Возможно, отчасти и из-за того окна, у которого мальчика показывали улице, как в витрине. Прочитав письмо, Ламерт сказал ему, что глубоко оскорблён и держать его после этого на складе невозможно.
Чарльз расплакался. Отчасти от неожиданности, отчасти потому, что Ламерт в гневе резко отзывался об отце, хотя с ним самим был мягок. Старый солдат Томас утешал его и говорил, что всё к лучшему. Домой мальчик пошёл с облегчением таким странным, что оно давило, как тяжесть.
На следующий день мать взялась уладить ссору. И уладила. Вернулась домой с приглашением: пусть Чарльз завтра утром выходит на работу, а заодно принесла от Ламерта самую лестную характеристику сына.
Отец сказал, что больше он туда не пойдёт, а пойдёт в школу.
Двадцать с лишним лет спустя Диккенс написал об этом вечере фразу, которую потом будут цитировать все его биографы: «Я пишу это без обиды и без гнева, потому что знаю, как всё это вместе сделало меня тем, кто я есть. Но я никогда потом не забывал, никогда не забуду, никогда не смогу забыть, что моя мать хотела отправить меня обратно».
Сколько он проработал на фабрике ваксы, он и сам не знал. «Понятия не имею, сколько это длилось: год, или гораздо больше, или меньше». Исследователи сходятся примерно на годе.
Весной 1825 года его отдали в Веллингтон-хаус, частную школу на Хэмпстед-роуд. Там он проучился около двух лет, до марта 1827-го, и одноклассники вспоминали весёлого, бойкого мальчика, который писал рассказы и ставил с товарищами спектакли. О складе никто из них не знал.
Потом денег на учёбу снова не стало. В мае 1827 года пятнадцатилетний Диккенс поступил клерком к стряпчему Эдварду Блэкмору в Грейз-инн. Блэкмор много лет спустя вспоминал смышлёного юношу, который сам вёл книжку мелких конторских расходов и записывал себе жалованье: сначала тринадцать шиллингов шесть пенсов в неделю, потом пятнадцать.
В ноябре 1828-го он ушёл и взялся за стенографию. Купил за полгинеи учебник Гарни и стал продираться через него самоучкой. Точки, которые в одном месте значили одно, а в другом совсем другое; кружочки, выделывавшие невероятные штуки; крючки, похожие на мушиные лапки. Всё это, признавался он потом, мучило его наяву и снилось по ночам. Друг предупреждал, что овладеть стенографией в совершенстве почти так же трудно, как шестью языками. Его это не остановило.
Вечерами он сидел в читальном зале Британского музея и читал всё подряд. Образование, которого ему не дали родители, он добыл сам. Позже он называл эти годы самыми полезными в своей жизни.
Почти два года он записывал заседания в Докторс-коммонс, старинном лондонском суде, где разбирали завещания и брачные дела. В девятнадцать лет попал на галерею для репортёров в Вестминстере. Томас Бирд, товарищ по той галерее и друг на всю жизнь, не раз говорил потом: «Такого стенографиста, как он, не было никогда». С 1834 года Диккенс работал в газете «Морнинг кроникл», носился по стране в почтовых каретах и, как вспоминал сам, писал репортажи прямо на ладони при свете фонаря, на полном ходу.
А в декабре 1833 года случилось вот что. Однажды вечером, в сумерках, он со страхом и трепетом опустил в тёмный ящик для писем в тёмной конторе, в тёмном дворе на Флит-стрит свой первый очерк. Очерк напечатали. Увидев его в журнале, Диккенс пошёл в Вестминстер-холл и полчаса простоял там, потому что глаза у него так застилало от радости и гордости, что показываться на улице он не мог. Так он вспоминал сам.
Дальше всё пошло очень быстро. Очерки за подписью «Боз», в 1836 году книга «Очерки Боза», в том же году первые выпуски «Посмертных записок Пиквикского клуба». К двадцати пяти годам мальчик с фабрики ваксы стал самым знаменитым писателем Англии.
Он женился на Кэтрин Хогарт, у них родились дети. Потом были «Оливер Твист», «Николас Никльби», «Лавка древностей», «Рождественская песнь». Его книги ждали в Англии и Америке, его портреты продавались в лавках, на его чтения ломились залы.
И ни одна живая душа не знала про Хангерфордскую лестницу.
Весной 1847 года, в марте или апреле, его ближайший друг, критик Джон Форстер, спросил между делом, помнит ли Диккенс старшего мистера Дилка. Чарльз Дилк служил когда-то в одном ведомстве с Джоном Диккенсом. Диккенс ответил, что видел его однажды мальчиком, у дяди.
Форстер возразил, что ему рассказывали иначе. Будто Дилк как-то проходил с Джоном Диккенсом мимо склада у Стрэнда, заметил там маленького Чарльза за работой и дал ему полкроны, а мальчик в ответ очень низко поклонился.
Диккенс замолчал на несколько минут. Форстер понял, что нечаянно задел больное место, и больше об этом не заговаривал.
Через несколько недель Диккенс вернулся к разговору сам. А вскоре Форстер получил рукопись. Диккенс начал писать автобиографию, и первыми на бумагу легли фабрика ваксы, Маршалси, Боб Феджин и миссис Ройленс. Форстер потом отмечал, что рукопись была почти без помарок, писалась подряд, как пишут обычное письмо.
Там же стояли слова, которые объясняют, почему этого не знал никто: «С того часа и до этого, когда я пишу, ни одно слово о той части моего детства не сорвалось с моих губ ни перед одним человеком. С того часа отец и мать словно онемели. Я ни разу не слышал от них ни малейшего намёка на это. И я никогда, до того как доверил это бумаге, ни в какую минуту откровенности, ни с кем, не исключая собственной жены, не поднимал занавес, который тогда опустил, слава Богу».
Не исключая собственной жены. Кэтрин к тому времени прожила с ним больше десяти лет, растила его детей, а о складе у Хангерфордской лестницы так ничего и не знала.
Дописывать автобиографию Диккенс не стал. В январе 1849 года Форстер записал в дневнике его слова: скорее всего, это никогда не увидит света. А через несколько месяцев в свет вышел первый выпуск «Дэвида Копперфилда». В одиннадцатой главе десятилетний Дэвид моет бутылки на складе виноторговцев «Мердстон и Гринби», а мистер Микобер отправляется в долговую тюрьму. Целые куски автобиографии перешли в роман почти без изменений. Миллионы читателей плакали над маленьким Дэвидом и не подозревали, что плачут над самим автором.
Сам он обходил те места стороной годами. Пока не снесли старый Хангерфордский рынок и старую лестницу, пока сама земля там не изменилась до неузнаваемости, у него не хватало духу туда вернуться. Проходя по Стрэнду мимо лавки Роберта Уоррена, он переходил на другую сторону улицы: там пахло клеем, которым заливали пробки банок с ваксой, и этот запах напоминал ему, кем он был когда-то. На Чандос-стрит он долго не мог заставить себя свернуть. А старая дорога домой через Саутуарк доводила его до слёз, даже когда его старший сын уже умел говорить.
В 1850-е годы он написал «Крошку Доррит», роман, где героиня рождается и вырастает в Маршалси. Тюрьму к тому времени закрыли, и в предисловии Диккенс рассказал, как ходил посмотреть на её остатки. Что это была за тюрьма для него самого, в предисловии не сказано.
Чарльз Диккенс умер 9 июня 1870 года в своём доме Гэдсхилл-плейс в Кенте, ему было пятьдесят восемь. Похоронили его в Вестминстерском аббатстве, в Уголке поэтов.
Через полтора года вышел первый том биографии, которую написал Джон Форстер. Вторая глава называлась «Тяжёлые испытания детства». В ней впервые целиком напечатали тот самый отрывок о фабрике ваксы: крысы в подвале, шесть свёртков с деньгами, чужая дверь у моста Саутуарк и фраза о матери. Для читателей это стало полной неожиданностью: самый любимый писатель страны, оказывается, двенадцатилетним мальчишкой работал за шесть шиллингов в неделю, пока его отец сидел в долговой тюрьме.
Печатать это при жизни Диккенс не хотел. Но, как записал Форстер, решение он оставил другу и так его и не отменил.
В той же главе остались строки, которые, пожалуй, лучше всего объясняют, откуда у Диккенса взялись его сироты, должники, работные дома и маленькие оборвыши на лондонских улицах. Написал их не биограф, а он сам, взрослый, знаменитый и счастливый: «Я пишу это без обиды и без гнева, потому что знаю, как всё это вместе сделало меня тем, кто я есть».
Мальчик, который наклеивал этикетки на банки с ваксой у крысиной лестницы над Темзой, дал всему миру Оливера Твиста, Дэвида Копперфилда и Крошку Доррит. А сам двадцать с лишним лет не мог рассказать о нём даже самым близким.
