Он приходил в пятницу, в пятнадцать сорок, и Нина Сергеевна узнавала его ещё по звуку двери.
Дверь в гастрономе у трамвайного кольца открывалась с двумя звуками: сначала скрипела пружина, потом звякал колокольчик, который прибила над косяком ещё прежняя заведующая. Большинство покупателей распахивали её разом, и два звука сливались в один. А этот открывал медленно, придерживая, и между скрипом и звяком всегда проходила секунда.
Высокий, сутулый, в серой кепке и в плаще, который был ему чуть велик в плечах. Лет семьдесят пять, может, больше. Брови как две щётки.
Он проходил мимо кассы, мимо мясного отдела, мимо хлеба и становился ровно напротив кондитерской витрины. Смотрел на неё секунд десять, как будто за неделю там могло что-то поменяться.
— «Прагу», будьте добры, — говорил он. — Большую.
Большая «Прага» весила кило триста и стоила девятьсот сорок рублей. Нина Сергеевна снимала коробку с верхней полки, ставила на прилавок, и он каждый раз просил одно и то же.
— Завяжите покрепче, пожалуйста. Мне через дорогу.
Она завязывала. Два раза крест-накрест, бантик, потом ещё узел поверх бантика. Он смотрел, как она вяжет, кивал и платил без сдачи, одной купюрой и сорока рублями мелочью, которые заранее отсчитывал дома и приносил в спичечном коробке.
Так было с прошлого ноября. Сорок одну пятницу подряд. Нина Сергеевна не считала специально, просто однажды Галя с кассы достала из-под прилавка тетрадку, куда записывала крупные покупки для отчёта, и посчитала за неё.
— Сорок одна, — объявила Галя на весь зал. — Нин, это же больше пятидесяти кило шоколада!
— Пятьдесят три с лишним, — поправила Нина Сергеевна.
Она в кондитерском отделе работала одиннадцатый год и считала торты быстрее, чем Галя деньги.
Про покупателя знали немного, но и этого хватало. Жил он в пятиэтажке напротив, во втором подъезде. Жил один, лет двадцать уже, это Гале рассказала её свекровь, которая жила в том же подъезде на четвёртом этаже. Жена когда-то ушла, дочь давно в другом городе, внуки приезжают летом. Звали его Анатолий Семёнович, но в гастрономе так его никто не называл.
Называли его «Прага».
— Нин, твоя «Прага» идёт, — говорила Зоя из мясного отдела, завидев в окне серую кепку. — Готовь бантик.
Остальные дни недели «Прага» заходил за батоном и кефиром. Иногда брал сто граммов «Докторской» и один сырок в глазури. Больше ничего сладкого. Ни конфет, ни печенья к чаю, ни вафель. Только по пятницам кило триста шоколадного бисквита.
Одинокий мужчина. Семьдесят пять лет. Кило триста.
Долго такое без обсуждения в гастрономе продержаться не могло.
Первой высказалась Зоя, в обеденный перерыв, над контейнером с гречкой.
— Ухажёрка у него, — сказала Зоя уверенно. — К ухажёрке с пустыми руками кто ходит? Только молодые, у них совести нет.
— В семьдесят пять лет? — засомневалась Галя.
— А что, в семьдесят пять не люди? У меня дядька в восемьдесят женился, на медсестре из санатория. Она ему, между прочим, варенье возила.
Галя подумала и выдвинула свою версию: вторая семья. Мол, жена от него ушла не просто так, а он всю жизнь на две семьи жил, и теперь там внуки, а внукам надо сладкое.
— Внукам каждую неделю по кило триста? — усмехнулась Нина Сергеевна. — Это не внуки, это саранча.
Охранник Руслан, который обычно в разговоры продавщиц не лез, в этот раз снял наушник.
— Он его сам ест, — сказал Руслан. — Целиком. Я бы тоже ел, если б пенсия была.
Руслану никто не поверил. Анатолий Семёнович был худой, как вешалка для плаща.
К весне в гастрономе уже шёл тотализатор. Ставки делали шоколадками, банк хранился у Гали в ящике под кассой. Зоя стояла на ухажёрке. Галя на второй семье. Руслан упорно ставил на «сам ест». Уборщица тётя Шура, человек верующий, предположила, что старик относит торт в церковь, но с ней спорить не стали, потому что церковь в их районе была в другую сторону.
Нина Сергеевна ставку не делала. Ей было неловко. Она каждую пятницу вязала этот бантик, смотрела на его руки с крупными костяшками, на коробок с мелочью, и строить догадки за спиной человека, которому ты только что сказала «приходите ещё», казалось ей некрасивым.
Но думать об этом она всё равно думала.
Однажды, в марте, она не выдержала и спросила прямо:
— У вас праздник какой-то, Анатолий Семёнович? Каждую неделю.
Он поднял на неё глаза из-под своих щёток и неожиданно улыбнулся.
— Праздник, — согласился он. — Каждую неделю праздник. — И добавил, глядя на коробку: — Покрепче завяжите, если можно.
Больше она не спрашивала.
А в сентябре, в пятницу, пошёл дождь.
С утра небо было чистое, и к трём его затянуло так, что в зале включили верхний свет. Анатолий Семёнович пришёл в пятнадцать сорок, как всегда, но с зонтом. Большой чёрный зонт с деревянной ручкой-крючком. Пока Нина Сергеевна вязала узел поверх бантика, он повесил зонт на край прилавка, чтобы освободить руки и достать коробок.
Расплатился. Взял торт двумя руками, как берут что-то хрупкое. Пошёл к выходу. Скрипнула пружина, прошла секунда, звякнул колокольчик.
Зонт остался висеть на прилавке.
Нина Сергеевна увидела его, только когда за окном по стеклу хлестнуло по-настоящему.
— Галь! — крикнула она. — Постой за меня десять минут!
Смена у неё всё равно заканчивалась в четыре. Она схватила зонт, сунула руки в рукава куртки на ходу и выскочила на улицу.
Анатолий Семёнович был уже на той стороне. Но во второй подъезд своей пятиэтажки он не свернул. Он прошёл мимо дома, мимо детской площадки, вышел к скверу и пошёл по аллее, наклонившись над коробкой, закрывая её от дождя плечами и кепкой.
Нина Сергеевна хотела окликнуть. Открыла рот и почему-то не окликнула.
Она шла за ним метрах в тридцати с его же зонтом в руке, сама под дождём, и чувствовала себя полной дурой.
Сквер кончился. За ним стоял Дом культуры «Строитель», жёлтый, с колоннами, с облупившимися гипсовыми венками над входом. Анатолий Семёнович поднялся по ступенькам, толкнул тяжёлую дверь и исчез внутри.
Нина Сергеевна постояла у ступенек. Посмотрела на зонт. Поднялась следом.
В фойе пахло сырыми пальто и мастикой. Вахтёрша за столиком даже головы не подняла. Со второго этажа, откуда-то сверху, играла музыка. Старая, из тех, что по радио крутили, когда Нина Сергеевна была маленькой, и она не сразу узнала вальс, а когда узнала, уже стояла на лестнице.
Коридор на втором этаже был длинный и тёмный. В конце светилась стеклянная дверь.
Она подошла и тихонько потянула её на себя.
Музыка стала громче. И сразу, перекрывая её, раздался женский голос, звонкий, почти девчачий:
— Пришёл! Девочки, он пришёл!
За дверью был зал. Большой, светлый, с зеркалами вдоль всей длинной стены и паркетом ёлочкой, который местами вспух и поскрипывал. У окна стояло старое коричневое пианино с закрытой крышкой, а на стуле рядом с ним работал магнитофон, из тех, что с кассетами.
И женщины. Много женщин. Нина Сергеевна потом, за чаем, специально пересчитала: четырнадцать.
Все в туфлях на небольшом каблуке. Кто в юбке-солнце, кто в брюках со стрелками, одна в длинных бусах в три ряда, одна в спортивном костюме, но тоже в лаковых туфлях. Самой молодой было, наверное, за шестьдесят. Кричала маленькая, кругленькая, с рыжей химией, и она уже шла через весь зал к двери, раскинув руки, как встречают на вокзале.
Только шла она не к Нине Сергеевне.
Анатолий Семёнович стоял у пианино. Он поставил коробку с «Прагой» на крышку, аккуратно, по центру, развязал свой узел поверх бантика и снял кепку. С кепки капало. Потом снял плащ, повесил его на спинку стула, и под плащом оказалась белая рубашка. Отглаженная, со стрелками на рукавах. И галстук. Тёмно-синий, в мелкую косую полоску.
Галстука в гастрономе на нём не видел никто и никогда.
— Зинаида Петровна, не бегите по паркету, упадёте, — сказала высокая женщина с седым пучком, которая стояла у магнитофона. — Дамы, по списку. Сегодня первая Зинаида Петровна, она мне с понедельника напоминает.
Рыжая Зинаида Петровна остановилась, поправила химию и засияла так, что Нина Сергеевна невольно улыбнулась у себя в дверях.
Тут высокая и заметила её.
— Вы к нам? — спросила она, приглядываясь. — Записываться? Сразу предупреждаю, дам у нас с избытком. Кавалер один, на всех. Очередь на первый танец четырнадцать недель.
Анатолий Семёнович обернулся. Увидел Нину Сергеевну, увидел в её руке свой зонт, и лицо у него стало такое, как у школьника, которого застали в учительской.
— Нина… — начал он и запнулся. — Простите, отчества не знаю. Из кондитерского.
— Сергеевна, — сказала Нина Сергеевна. — Вы зонт забыли. На прилавке.
Она протянула зонт. С него текло на паркет.
— Инесса Павловна, — представилась высокая и подошла, забрала зонт, раскрыла и поставила сушиться в угол, как будто это было самым обычным делом. — Руковожу этим безобразием. Раз уж вы под дождём бежали, посидите. Чай у нас в пять. С тортом.
Она кивнула на пианино и добавила без улыбки:
— Вы, получается, наш поставщик.
Нина Сергеевна села на длинную скамейку у стены, рядом с чьими-то сумками и зонтами. Мокрая куртка липла к спине. В кармане звонил телефон, это Галя хотела знать, когда её сменят, и Нина Сергеевна его сбросила.
Инесса Павловна нажала кнопку на магнитофоне. Заиграл тот самый вальс, с начала.
Анатолий Семёнович подошёл к Зинаиде Петровне, поклонился коротко, по-военному, одной головой, и подал ей руку. Она положила ладонь ему на плечо. Он свою положил ей на спину, чуть выше пояса, осторожно, как кладут руку на горячий чайник.
И они пошли.
Нина Сергеевна в танцах не разбиралась совсем. Последний раз она кружилась на собственной свадьбе, двадцать девять лет назад, и то больше держалась за мужа, чем кружилась. Но даже она видела, что Анатолий Семёнович считает. Губы у него шевелились. Раз-два-три, раз-два-три. И смотрел он себе под ноги.
— Анатолий Семёнович! — крикнула Инесса Павловна поверх музыки. — Пол никуда не денется! На даму смотрите!
Он поднял голову. Посмотрел на даму. Зинаида Петровна улыбнулась ему снизу вверх, и они сделали круг по залу, почти ровный, только на повороте у пианино его немного занесло.
Остальные тринадцать дам танцевали друг с другом, парами. Одна из них, крупная, в спортивном костюме, вела свою партнёршу так уверенно и широко, что Нина Сергеевна сразу поняла, кто здесь все эти годы был за кавалера.
Вальс кончился. Анатолий Семёнович поклонился Зинаиде Петровне, проводил её до скамейки и, не отдыхая, пошёл к следующей по списку. Нина Сергеевна увидела, как он на ходу ослабил галстук, передумал и затянул обратно.
За час он станцевал со всеми четырнадцатью.
В пять Инесса Павловна выключила магнитофон и хлопнула в ладоши. Две дамы вытащили из подсобки складной стол, третья принесла электрический чайник, четвёртая достала из сумки нож, завёрнутый в полотенце. Чашки были все разные, из дома. У каждой своя.
Нине Сергеевне тоже нашлась, с отбитой ручкой и петухом на боку.
Резала «Прагу» Зинаида Петровна, раз уж сегодня был её день. Нина Сергеевна смотрела, как нож проходит через её бантик, через её узел поверх бантика, и думала о тотализаторе в ящике у Гали. О шоколадках, которые лежали там с весны.
Историю ей рассказали за чаем, все сразу, перебивая друг друга. Инесса Павловна только поправляла.
Кружок «Ретро-вальс» при Доме культуры существовал шестой год. Шесть лет в нём были одни женщины. Кавалеров на объявления не находилось: кто из мужчин подходящего возраста ещё мог ходить, тот ходил в гараж. Танцевали парами друг с другом, и Валентина Ивановна, бывшая учительница физкультуры, та самая, в спортивном костюме, все шесть лет была за кавалера.
— Я за шесть лет разучилась вперёд ходить, — пожаловалась Валентина Ивановна. — Только назад. Меня внучка на улице спрашивает: бабуль, ты чего пятишься?
А в прошлом ноябре, в пятницу, дверь открылась, и на пороге встал Анатолий Семёнович. В этой же кепке, с этим же зонтом.
— Мне надо научиться вальсу, — сказал он тогда Инессе Павловне. — К октябрю. Сколько стоит?
Кружок был бесплатный. Он не поверил и два раза переспросил.
— Первое занятие я вам, Нина, описывать не буду, — сказала Инесса Павловна и отпила из чашки. — Скажу только, что он наступил на ноги всем. Всем четырнадцати.
— Мне два раза, — вставила Зинаида Петровна с гордостью.
— Мне три, — сказала Валентина Ивановна. — Но я и в кавалерах привыкла.
Анатолий Семёнович сидел в конце стола и ел свой кусок «Праги» маленькой ложечкой. Уши у него были красные.
В конце того первого занятия он встал посреди зала, одёрнул пиджак, тогда он ещё ходил в пиджаке, и сказал громко, на всех:
— Приношу извинения каждой. В следующую пятницу с меня торт.
В следующую пятницу он принёс «Прагу». И отдавил ноги девятерым. Опять извинился. Опять пообещал торт.
— Он так и сказал, — вспомнила дама в бусах. — «Пока наступаю, буду носить». Мы думали, недели на три хватит.
Хватило до февраля. В феврале Анатолий Семёнович прошёл всё занятие и не наступил ни на одну ногу. Сам удивился больше всех. Остановился посреди зала, посмотрел на свои ботинки и сказал: «Надо же».
А в следующую пятницу пришёл с тортом.
— Так уже не за что вроде, — сказала ему тогда Инесса Павловна.
— А это теперь традиция, — ответила за него Зинаида Петровна. — Традиции не отменяют.
С тех пор торт и не отменяли. Чаепитие по пятницам стало главным делом кружка. Две дамы, которые бросили ходить ещё до пандемии, узнали от подруг и вернулись. Сказали, что на кавалера. Зинаида Петровна утверждала, что на торт.
А чтобы дамы не поссорились из-за кавалера, Инесса Павловна повесила на стену список. Каждую пятницу первый танец у следующей по очереди. Очередь выходила раз в четырнадцать недель.
— Сегодня моя, — напомнила Зинаида Петровна, хотя все и так помнили. — Я с июня ждала.
Нина Сергеевна посмотрела на Анатолия Семёновича.
— А к октябрю-то зачем? — спросила она.
Он не ответил. Доел торт. Поставил блюдечко на стол.
— Дождь кончился, — сказал он. — Я вас провожу, Нина Сергеевна. Вам же в гастроном.
Дождь не кончился. Они шли обратно через сквер под его чёрным зонтом, он держал зонт над ней и сам наполовину мок, и на аллее он рассказал.
Внучка Лиза выходила замуж. Одиннадцатого октября, в Самаре, где жила его дочь. Прошлой осенью Лиза позвонила ему сама и спросила, станцует ли дед с ней на свадьбе.
— Папа у нас не танцует вообще, — пересказал он её слова. — А ты мне всё детство говорил, что в молодости был первый танцор на заводских вечерах.
— А вы были? — спросила Нина Сергеевна.
— Не был, — сказал Анатолий Семёнович. — Ни разу в жизни. Врал внучке двадцать лет. Мне жена бывшая, Людмила, так и говорила: «Толя, ты за тридцать лет со мной ни одного вальса». Она, между прочим, тоже на свадьбе будет.
Он помолчал.
— Вы только в гастрономе не рассказывайте, — попросил он у самого перехода. — Засмеют.
Нина Сергеевна подумала про тотализатор. Про Зою с её ухажёркой. Про Руслана.
— Не расскажу, — пообещала она.
Обещание она почти сдержала.
В понедельник, в обед, Зоя поставила перед ней свою гречку и спросила в лоб:
— Ну? Галька говорит, ты в пятницу за «Прагой» бегала. Куда он его носит?
Галя за кассой перестала пробивать. Руслан снял наушник. Тётя Шура остановилась со шваброй.
— Тотализатор никто не выиграл, — сказала Нина Сергеевна. — Ни церковь, ни вторая семья. И не сам ест.
— А ухажёрка? — не сдалась Зоя.
Нина Сергеевна немного подумала.
— Ухажёрок у него четырнадцать, — сказала она. — По списку.
Больше она не сказала ни слова, как её ни пытали. Про вальс, про Лизу и про Самару в гастрономе так и не узнали. А банк из-под кассы, одиннадцать шоколадок, Нина Сергеевна в пятницу унесла в Дом культуры, к чаю. Руслан ворчал, что это нечестно и что половина шоколадок его.
Потом наступило одиннадцатое октября. В ту пятницу Анатолий Семёнович в гастроном не пришёл, и Нина Сергеевна поймала себя на том, что в пятнадцать сорок смотрит на дверь. Большая «Прага» так и простояла на верхней полке до закрытия.
Зато в следующую пятницу он пришёл в пятнадцать тридцать. На десять минут раньше, впервые за год. Подошёл к витрине, но на торты смотреть не стал. Достал из кармана плаща телефон и положил на прилавок.
— Посмотрите, — сказал он. — Там на кнопочку нажать.
На видео был ресторанный зал, гирлянды, круглые столы. Девушка в белом платье и высокий сутулый старик в том самом тёмно-синем галстуке. Играл вальс. Старик вёл невесту по кругу и ни разу не посмотрел себе под ноги. На повороте их немного занесло, и невеста засмеялась, и весь зал захлопал.
А потом, в конце ролика, к нему подошла женщина в сиреневом платье, седая, с короткой стрижкой, и сама протянула ему руку.
— Людмила, — сказал Анатолий Семёнович, хотя Нина Сергеевна и так догадалась. — Сама пригласила. Тридцать лет ждала, говорит.
— А что ещё сказала?
Он хмыкнул.
— Спросила, кто меня, медведя, этому научил. Я говорю: четырнадцать женщин. Она говорит: «Я так и знала».
Нина Сергеевна рассмеялась так, что Зоя выглянула из мясного отдела.
— Ну что, — сказала Нина Сергеевна. — Раз свадьба прошла, «Прага» вам теперь, наверное, больше не нужна?
Анатолий Семёнович убрал телефон в карман. Посмотрел на витрину. Секунд десять, как всегда.
— Две, — сказал он. — Две большие. Людмила на той неделе приезжает погостить. Сказала, что в пятницу пойдёт со мной. Посмотреть, говорит, на этих четырнадцать.
Нина Сергеевна сняла с верхней полки две коробки. Завязала обе. Крест-накрест, бантик и узел поверх бантика, на каждой.
Инесса Павловна, узнав про пятнадцатую даму, сначала схватилась за голову. Потом позвонила Нине Сергеевне в гастроном и спросила, нет ли у неё на примете хотя бы ещё одного мужчины, который не ходит в гараж.
Мужчина нашёлся. Руслан теперь по пятницам отпрашивается на час раньше и носит в кармане чистый носовой платок. Танцует пока плохо. На ноги наступает.
Зато торт, говорят, ест за двоих. Выходит, в тотализаторе он всё-таки угадал. Только про себя.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
