Ключи Зинаида Павловна Кострова отдавала на крыльце, хотя в доме было теплее.
Тридцатого сентября в садовом товариществе «Черёмушки» уже топили печки, по участкам тянуло яблочным дымом, и на крыльце старой дачи лежали мокрые листья клёна. Она стояла на верхней ступеньке в сером пальто, застёгнутом не на ту пуговицу, и держала в руках связку из трёх ключей и картонную папку с завязками. Такие папки выдавали в художественной школе, где она тридцать один год вела рисунок и живопись.
Внизу, на дорожке, стоял новый хозяин участка. Глеб Ремезов, сорок один год, инженер-сметчик, купил дачу за миллион сто и уже знал, что снесёт на ней всё, кроме яблонь.
Домик был шесть на пять, щитовой, семьдесят девятого года. К нему в восемьдесят седьмом покойный муж Зинаиды Павловны пристроил веранду: застеклённую с трёх сторон, на кирпичных столбиках, с низким полом, под который можно было пролезть только ползком. Шифер на крыше позеленел, пол в двух местах пружинил, одно окно давно заменили фанерой.
Глеб посчитал всё ещё в августе, когда приезжал смотреть. Ремонт выходил дороже нового дома. Бригада уже была нанята, предоплату в сто восемьдесят тысяч он внёс, снос стоял на третье ноября, фундамент под новый дом лить до морозов.
— Вот, — сказала Зинаида Павловна и протянула ключи. — Большой от дома, с зелёной ниткой от сарая, маленький от калитки. Калитку надо приподнимать, когда закрываешь, она садится.
— Спасибо, — ответил Глеб. — Разберусь.
Она не спустилась. Постояла, посмотрела на веранду поверх его плеча и протянула папку.
— И вот это ещё. Одна просьба у меня, Глеб Андреевич. Веранду не трогайте до апреля.
Глеб усмехнулся. Не зло, скорее устало: за месяц сделки он наслушался от риелтора про «хозяйку с характером».
— Зинаида Павловна, там пол гнилой. Я же говорил, сносить будем всё.
— Я знаю, что будете. Я не про «не сносить». Я про «до апреля».
— А что в апреле?
Она помолчала и поправила пуговицу, так и не поняв, что застегнула её не туда.
— Под верандой кто-то спит, — сказала она. — Всё там, в папке. Посмотрите, когда будет время.
Глеб взял папку, сунул её под мышку вместе с ключами и пообещал посмотреть. Потом Зинаиду Павловну увезла дочь на синей «Ниве». Дочь всю дорогу до калитки держала мать под локоть и ни разу не обернулась на дом.
Папка две недели пролежала на заднем сиденье его машины.
Садовое товарищество «Черёмушки» стоит в шестидесяти километрах от города, между сосновой лесополосой и оврагом, по дну которого весной бежит ручей. Сто двенадцать участков, одна улица асфальтирована, остальные засыпаны шлаком. Председатель Анатолий Сергеевич Пыжов живёт здесь круглый год, держит двух лаек и отвечает за всё: за свет, за воду, за шлагбаум и за то, чтобы на общем собрании не дрались.
Про Глеба Пыжов узнал в первый же его приезд.
— Кострову купили? — спросил он через забор, опершись на лопату. — Сносить будете?
— Буду, — ответил Глеб.
— Правильно, — кивнул Пыжов. — И заодно гостя её выселите. Он мне три года газон роет. Я уж ей говорил: Зинаида Павловна, давай вызовем кого надо. А она мне: Анатолий Сергеевич, он тут жил раньше вас.
— Какого гостя?
Пыжов посмотрел на него внимательно и хмыкнул.
— Она вам не рассказала, значит. Ну, узнаете.
Глеб решил, что речь о кроте. Потом выяснилось, что не о кроте.
В следующую субботу он приехал с дочерью. Соне было десять, она училась в четвёртом классе, рисовала на полях тетрадей и терпеть не могла, когда её вытаскивают куда-то в выходные. На дачу она поехала только потому, что мама пообещала: там яблоки и можно залезть на чердак.
На чердак её не пустили, лестница была сломана. Соня обошла участок, наелась антоновки с земли и полезла в машину греться. Там на заднем сиденье и лежала папка с завязками.
Когда Глеб вернулся к машине, дочь сидела, поджав ноги, и держала на коленях лист плотной бумаги.
— Пап, — сказала Соня, не поднимая головы. — А ты знал, что у нас на даче живёт барсук?
В папке лежало двенадцать листов формата А3. Акварель, местами карандаш, на каждом один и тот же зверь: серая спина, короткие лапы, вытянутая морда с двумя чёрными полосами от носа через глаза к ушам. Внизу справа, мелко, стояла дата и две-три строчки.
Первый лист был подписан «11 апреля 2014». Барсук стоял у кирпичного столбика веранды, наполовину высунувшись из-под пола, и смотрел прямо на того, кто рисовал. Шерсть на боках свалялась, сам он был тощий, почти плоский. Под датой было написано: «Вышел в 6.40. Худой. Левое ухо надорвано. Пил из ведра под водостоком».
Второй лист, «16 апреля 2015»: «Вышел в 7.10. Тот же, ухо. Подкопал малину, прощаю».
Дальше Глеб перебирал листы уже медленнее. Барсук в траве у крыльца. Барсук, уходящий в сумерки к оврагу, одна спина и хвост. Барсук, спящий на солнце прямо на пороге веранды, свернувшись, как собака. На листе 2019 года он был нарисован вблизи, крупно, одна морда во весь лист, и было видно, что художница рисовала его не по памяти.
«3 апреля 2019. Вышел в 6.15, раньше всех лет. Подошёл на два метра. Я сидела на ступеньке с чаем и не дышала. Понюхал мой тапок и ушёл».
— Она каждый год его рисовала, — сказала Соня. — Смотри, двенадцать штук. С четырнадцатого года.
— Вижу, — ответил Глеб.
— И он каждый раз выходил в апреле. Смотри, тут везде апрель. Одиннадцатое, шестнадцатое, девятое, третье. Он зимой там спит, пап. Под полом.
Глеб сложил листы обратно и завязал папку. Потом вышел из машины, подошёл к веранде и присел на корточки у крайнего столбика.
Между землёй и нижней доской пола был зазор сантиметров в двадцать. Под верандой пахло сырой землёй и почему-то сеном. У дальнего столбика, в глубине, темнела нора: ровный лаз шириной в две ладони, с утоптанным земляным валиком у входа. Чуть левее виднелся второй, поменьше. На валике лежали клочки сухой травы и бурые дубовые листья, хотя дубов на участке не было.
Глеб посветил телефоном. Дальше полуметра ничего видно не было.
Вечером дома он сел читать. Выяснилось то, чего он не знал, а Соня, как потом оказалось, прочла ещё в машине с маминого телефона.
Барсук в средней полосе залегает в спячку в конце октября или в ноябре, в зависимости от погоды, и спит до конца марта или апреля. Спит неглубоко, в оттепель может проснуться и выйти, но большую часть зимы лежит в дальней камере норы на подстилке из травы и листьев, которую сам натаскивает осенью, охапками, пятясь задом. За лето и осень он набирает вес, иногда почти вдвое, и зимой живёт на этом жире. Нора у барсука бывает многоходовая, со многими выходами, и бывает, что семья живёт в одной норе десятилетиями.
Если нору в спячку разрушить, зверь окажется снаружи в ноябре, без запасённой подстилки и без сил выкопать новую до морозов.
Глеб дочитал и закрыл ноутбук. Жена Лена посмотрела на него через стол.
— Ну и что будешь делать?
— Ничего, — ответил Глеб. — Бригада на третье. Я не могу двигать бригаду из-за барсука.
— Можешь.
— Лен, у меня предоплата сто восемьдесят тысяч. Если я их сдвину на полгода, они возьмут другой объект, а деньги мне никто не вернёт. И фундамент зимой не льют.
Лена ничего не сказала, и это было хуже, чем если бы сказала.
Через неделю Глеб позвонил бригадиру. Равиль Хасанов, пятьдесят шесть лет, строил дачные дома двадцать лет, говорил медленно и всегда отвечал на звонок со второго гудка.
— Равиль, там под верандой нора. Барсук, говорят, зимует.
— Барсук, — повторил Равиль без выражения. — Ну, пугнём его. Он уйдёт.
— А если спит?
— Проснётся. Глеб Андреевич, у меня после вас с пятнадцатого объект в Литвиново, мне сдвигаться некуда. Третьего приедем, экскаватор я уже заказал на полдня.
Глеб сказал «ладно» и положил трубку. Он и сам не понимал, что хотел услышать.
В последнюю субботу октября он приехал на дачу один, освободить домик от хлама. Вынес на помойку две кровати с панцирными сетками, мешок старых журналов «Юный художник», сломанный мольберт. В сарае, на полке, нашёл жестяную банку из-под монпансье, а в ней засушенный стебель чертополоха и записку: «Тут не трогать».
Пыжов пришёл к забору, когда Глеб грузил в прицеп последний матрас.
— Ну что, третьего? — спросил председатель.
— Третьего.
— Правильно. И газон мне наконец перестанут рыть. — Пыжов помолчал и добавил тоном человека, который делает одолжение: — Я вот что скажу. Он у неё под полом сидит не просто так. Она его подкармливала. Яблоки ему резала, морковку, собачий корм в миске ставила. Разбаловала зверя. Он теперь к людям не боится подходить. Вы ему нору снесёте, и он к вам в новый дом залезет, вот увидите.
— Мне Зинаида Павловна не говорила, что она его кормила, — сказал Глеб.
— А она и не скажет, — усмехнулся Пыжов. — Она про него вообще никому не говорила. Двенадцать лет. Я сам случайно увидел, как она ночью с фонариком на ступеньке сидит.
Третье ноября выпало на понедельник.
Глеб отпросился с работы и приехал к восьми. Ночью подморозило, трава у забора стояла белая и хрустела под ногами, лужи на шлаковой дороге затянуло тонким ледком. Соня поехала с ним. Утром она сказала, что в школе карантин по гриппу, и это оказалось правдой: Лена проверила в родительском чате.
Бригада подъехала в полдевятого: «Газель» с тремя рабочими и следом трал с жёлтым мини-экскаватором. Равиль вылез из кабины, пожал Глебу руку и первым делом пошёл смотреть веранду.
— Шифер снимем руками, стекло тоже, — сказал он. — Остальное ковшом. К обеду тут будет чисто.
Рабочие начали с окон. Стёкла снимали целиком и ставили к забору, одно за другим, как большие мутные зеркала. Экскаваторщик, молодой парень в оранжевой шапке, сгонял машину с трала и поставил её у сарая, двигатель работал на холостых. Из выхлопной трубы шёл сизый дым и стелился по белой траве.
Глеб стоял у калитки и курил, хотя бросил четыре года назад. Сигарету он стрельнул у Равиля.
Соня сначала сидела в машине. Потом Глеб перестал её видеть.
Он нашёл её, когда рабочие уже сняли с веранды последнее стекло и взялись за шифер. Соня сидела на нижней ступеньке веранды, в синей куртке и в шапке с помпоном, и держала на коленях папку с завязками. Сидела она ровно над тем местом, где под полом начинался лаз.
— Сонь, уйди оттуда, — сказал Глеб. — Сейчас крышу будут снимать.
— Не уйду.
— Соня.
— Пап, ты последний лист смотрел?
Глеб не смотрел. В тот вечер он дошёл до девятнадцатого года, потом Соня что-то спросила, потом они поехали домой, и папку он больше не открывал. Решил, что всё понял.
Равиль подошёл сзади и остановился рядом. Рабочий на крыше тоже замер с гвоздодёром в руке. Экскаватор урчал у сарая.
— Девочка, ты чего? — спросил Равиль, не повышая голоса.
Соня развязала папку и вытащила нижний лист. Протянула его не отцу, а Равилю, потому что тот стоял ближе.
Бригадир взял лист двумя пальцами, за угол, как берут чужой документ. Глеб заглянул ему через плечо.
На листе была знакомая веранда, кирпичный столбик и земляной валик под полом. Только барсуков на валике было два. Один крупный, серый, с надорванным левым ухом, стоял чуть впереди. Второй, меньше и светлее, прижимался к нему боком и наполовину прятался за его спиной.
Внизу стояло: «14 апреля 2025. Вышли в 6.50. ДВОЕ. Второй меньше, светлее, от него ни на шаг. Кажется, у старика появилась хозяйка. Значит, будут жить дальше».
Равиль долго смотрел на лист. Потом снял шапку и почесал затылок.
— Самка, значит, — сказал он наконец. — Барсучиха.
— Это что-то меняет? — спросил Глеб.
— Глеб Андреевич, я в деревне вырос, под Буинском. — Равиль говорил всё так же медленно. — У нас в овраге за кладбищем барсучья нора была, старая, ещё дед мой её знал. Барсучиха рожает в конце зимы. В феврале, в марте. Прямо там, в норе. Если она у тебя под полом легла, значит, она туда рожать легла.
Он сложил лист пополам, передумал, развернул обратно и отдал Соне.
— Серёга, слезай с крыши, — сказал он рабочему. — Витя, глуши машину.
Экскаватор замолчал. Стало так тихо, что было слышно, как у Пыжова через два участка тявкает одна из лаек.
— И что теперь? — спросил Глеб.
— Теперь думать будем, — ответил Равиль. — Где у тебя план участка?
План участка лежал в бардачке. Равиль разложил его на капоте «Газели», придавил углы двумя кирпичами и долго водил по нему толстым пальцем.
— Смотри. Участок у тебя двенадцать соток, вытянутый. Домик старый внизу, у оврага. А наверху, у калитки, что?
— Ничего. Трава. Там две яблони и компостная яма.
— Вот. — Равиль постучал пальцем по верхнему краю плана. — Одну яблоню, правда, придётся убрать, она кривая и дуплистая, всё равно упадёт. Ставим тебе дом здесь, у дороги. Фундамент ленточный, как считали, только поворачиваем на девяносто градусов. Проект переделает твой же проектировщик, это дня три. Коммуникации тебе даже ближе тянуть, свет вон он, столб у калитки. А старый домик пусть стоит. Под сарай, под мастерскую, под что хочешь.
— А газон Пыжова?
— А газон Пыжова не мой вопрос, — сказал Равиль и впервые за утро улыбнулся.
Глеб посмотрел на план. Потом на веранду без стёкол, с распахнутыми рамами, похожую на скелет. Потом на Соню, которая так и сидела на ступеньке с папкой.
Переделка проекта стоила ему сорок две тысячи. Застеклить веранду обратно Равиль взялся бесплатно, «раз уж мы её раздели», и вечером того же дня все старые стёкла стояли на своих местах. Шифер вернули на крышу. Рабочие двигались по веранде тихо, в носках поверх ботинок, и никто им этого не велел.
Экскаватор до темноты копал траншею под фундамент наверху, у калитки. Кривую яблоню спилили, пень выкорчевали.
Пыжов пришёл к забору ближе к вечеру, посмотрел на траншею, потом на целую веранду и долго молчал.
— Это вы, значит, из-за барсука дом переставили, — сказал он наконец. Не спросил, а именно сказал.
— Из-за барсучихи, — поправила его Соня.
Председатель открыл рот, закрыл и ушёл, ничего не ответив. Но через неделю в чате товарищества появилось его сообщение: «Собак на улицу у оврага не спускать до мая. Кто спустит, разговаривать буду лично». Никаких объяснений к сообщению не прилагалось.
Фундамент залили девятого ноября, за два дня до первого снега.
В декабре Глеб нашёл через знакомых зоолога из областного заказника. Ирина Лемешева приехала в субботу на рейсовом автобусе, в валенках и с рюкзаком, обошла веранду по периметру, не наклоняясь, и попросила никого не подходить ближе, чем на пять метров.
— Нора жилая, — сказала она, разглядывая валик у лаза. — Подстилку натаскали свежую, видите, листья наверху не успели сгнить. Входов, скорее всего, больше двух. Один, думаю, уходит под домик, а может, и в овраг. Такие норы старые, их поколениями копают.
— Им тут не опасно? — спросил Глеб. — Люди, стройка рядом.
— Им опасно, когда нору раскапывают, — ответила Ирина. — Всё остальное барсук переживёт. Он к вашей Зинаиде Павловне двенадцать лет привыкал. Привыкнет и к вам, только не лезьте под пол и не ставьте миски. Кормить не надо, он сам себе всё найдёт.
Она оставила им фотоловушку, старую, заказниковскую, с треснувшим корпусом, перемотанным изолентой. Ловушку прикрутили к яблоне в шести метрах от веранды.
Зима прошла тихо. Барсуки не выходили. Ловушка снимала зайцев, соседского кота, один раз лису и много раз Пыжова, который зачем-то проходил мимо веранды каждый вечер с фонариком. Глеб ни разу не спросил его зачем.
Дом у калитки подвели под крышу к марту.
Четвёртого апреля, в субботу, Соня разбудила отца в половине седьмого. На телефон пришло уведомление с фотоловушки: движение в кадре, 5.52.
На снимке, серый и зернистый, стоял у кирпичного столбика барсук. Тощий, почти плоский, со свалявшейся шерстью на боках. Левое ухо надорвано.
— Это он, — сказала Соня шёпотом, хотя до дачи было шестьдесят километров. — Пап, это тот же.
Весь апрель ловушка снимала только его. Он уходил в сумерках к оврагу и возвращался под утро, волоча в зубах охапки прошлогодней травы. Второго барсука в кадре не было ни разу, и к концу месяца Глеб перестал о нём спрашивать.
Двадцать второго мая, в десять вечера, фотоловушка прислала серию из одиннадцати кадров.
На первом из-под веранды высовывалась светлая морда с чёрными полосами. На третьем барсучиха стояла на валике целиком. На пятом у неё под боком было что-то серое и круглое, размером с рукавицу. На восьмом таких рукавиц было три. Барсучата выкатились на валик, толкаясь, и один сразу сел на хвост, как будто его посадили.
Ирина Лемешева, которой Глеб переслал снимки, ответила через полчаса: «Три, здоровые, недель девять-десять. Поздравляю. Не ходите туда месяц».
В июне Глеб позвонил Зинаиде Павловне. Номер ему дала её дочь, и он долго не мог решиться. Зинаида Павловна слушала молча, а в конце разговора спросила только одно:
— У него ухо надорвано? Левое?
— Левое, — ответил Глеб.
Она приехала в середине июня, с дочерью, на той же синей «Ниве». До темноты сидели на ступеньке старой веранды: Зинаида Павловна, её дочь, Соня и Лена. Соня успела рассказать про третье ноября, про экскаватор и про последний лист. Глеб стоял у сарая, чтобы не мешать. Барсуки вышли в начале одиннадцатого: старик, барсучиха и трое барсучат, которые сразу укатились в малину.
Зинаида Павловна не пошевелилась. Только сжала Соне руку и держала её, пока все пятеро не ушли к оврагу.
Через неделю по почте пришла бандероль. В ней был тринадцатый лист формата А3. Пять барсуков на валике под верандой, акварель, а на ступеньке над ними сидела девочка в шапке с помпоном и держала на коленях папку.
Внизу было написано: «17 июня 2026. Вышли в 22.05. Пятеро. Веранда стоит. Спасибо».
Этот лист висит теперь в старом домике у оврага, который Соня забрала себе под мастерскую. Рядом висят ещё двенадцать. Под верандой в полу Глеб оставил зазор в двадцать сантиметров, как было, и подпёр прогнувшуюся доску новым кирпичным столбиком. Подпирал сам, в июле, днём, когда все спали.
Этим сентябрём барсучата уже почти с мать ростом и по вечерам роют газон Пыжова. Председатель жалуется в общем чате, но собак к оврагу по-прежнему не спускает.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
