На маяке Сорокин Нос сто двадцать четыре ступеньки. Валентин Егорович Кудрин знает это не по документам, а по коленям.
Стальная винтовая лестница идёт внутри каменной башни, как пружина в старом будильнике. Ступеньки узкие, дырчатые, чтобы не скапливались вода и снег, и через каждые двадцать ступенек держится круглая площадка с окошком в толще стены. Из окошек видно то озеро, то лес, то снова озеро.
Каждый вечер, за двадцать минут до захода солнца, Кудрин поднимался наверх включать огонь. Одиннадцать лет подряд за ним поднималась кошка.
Её звали Юнга.
Серая, полосатая, с белым воротником и одним белым носком на левой задней лапе. Шла она всегда на три ступеньки позади, ровно, не обгоняя и не отставая. На площадках садилась и ждала, пока хозяин отдышится. Сама не запыхалась ни разу.
Наверху, в фонарном помещении, она запрыгивала на железный ящик с запасными лампами и смотрела, как он работает.
А работы было немного, но вся по часам. Протереть стёкла фонаря замшей, изнутри и снаружи. Проверить лампу. Записать в вахтенный журнал время, погоду, ветер и видимость. Выйти на галерею, обойти башню по кругу, посмотреть на воду. Потом вернуться и повернуть переключатель.
Юнга на галерею выходила вместе с ним. Садилась у перил с подветренной стороны, лицом к озеру, и сидела, пока за спиной не загорался свет.
Свет у Сорокина Носа свой, ни с каким другим не спутаешь: три вспышки подряд, потом темнота, и так каждые двенадцать секунд. Капитаны называют это характером огня. По характеру судоводитель ночью узнаёт, какой маяк перед ним, даже если берега не видно совсем.
Когда загоралась первая тройка вспышек, кошка вставала, потягивалась и первой уходила вниз.
— Смену сдала, — говорил ей в спину Кудрин.
Жена его, Нина Павловна, над этим посмеивалась. Сама она наверх не ходила с тех пор, как в две тысячи девятом подвернула ногу на сорок какой-то ступеньке.
— Ты ей ещё запись в журнале заведи, — сказала она однажды за ужином. — Юнга Кудрина, заступила, сдала.
— А что, — ответил Валентин Егорович, не отрываясь от тарелки. — Она дисциплинированнее, чем половина тех, с кем я на буксире ходил.
Юнга появилась на мысу в августе тринадцатого года.
Её привезли в рыбном ящике мужики из Сорокина, с того берега губы. Ящик был пластиковый, синий, с дырками по бокам, и в нём на старой телогрейке сидел котёнок размером с варежку. Бригадир, Коля Шутов, поставил ящик на причал и сказал, что кошка у маячника должна быть по штату.
— Мыши у тебя в дизельной есть? — спросил он.
— Есть, — признался Кудрин.
— Ну вот. Будет тебе юнга.
Так имя и прилипло.
Мыши из дизельной ушли к зиме. А вот лестницу Юнга освоила раньше, чем мышей: в сентябре, двух месяцев от роду, она уже карабкалась за хозяином до первой площадки, садилась и орала, пока он не спускался и не забирал её на руки. В октябре дошла до середины. К ноябрю поднималась до самого верха.
Кудрины жили на маяке с две тысячи шестого года. Дом смотрителя стоял в сорока метрах от башни: одноэтажный, бревенчатый, обшитый досками, с большой русской печью и отдельной пристройкой, где гудел дизель на случай, если отключат свет с материка. До ближайшей деревни по берегу было двадцать шесть километров, по воде через губу девять.
Раз в неделю приходила лодка с продуктами. Раз в месяц Валентин Егорович сам ходил в Сорокино на своей «казанке» за соляркой, газетами и Нининой любимой карамелью. Зимой, когда вставал лёд, ездили на снегоходе.
Жизнь на мысу шла по кругу, как свет.
Утро, чай, обход, ремонт того, что сломалось за ночь. Обед. Журнал. Двадцать минут до заката. Сто двадцать четыре ступеньки. Три вспышки. Смену сдала.
Из окна своей кухни в Сорокине огонь маяка видели все. Бабушки по нему сверяли, пора ли загонять кур. Дети говорили, что маяк им подмигивает. Рыбаки, возвращаясь поздно, отсчитывали вспышки вслух.
Весной двадцать четвёртого на мыс приехали двое из организации, которая обслуживает маяки на озере.
Привезли на катере четыре солнечные панели, шкаф с аккумуляторами и новый фонарь, светодиодный, размером с хорошую кастрюлю. Старый фонарь с линзами, похожими на застывшие волны, сняли и увезли в областной музей.
Новый включался сам. Датчик ловил сумерки, контроллер давал ток, фонарь выдавал те же три вспышки через двенадцать секунд. Утром гас. Ни лестницы, ни журнала, ни замши.
Старший из приезжих, инженер Дмитрий Ситников, лет тридцати пяти, долго стоял с Кудриным на галерее и молчал.
— Валентин Егорович, вы же понимаете, — сказал он наконец. — Ставку с первого декабря сокращают. Дом числится за нами, но жить в нём без должности нельзя. Я пробовал договориться, мне сказали: нет.
— Понимаю, — ответил Кудрин. — Чего ж тут не понять.
Юнга сидела у перил и смотрела на воду.
Всё лето и осень старый фонарь уже не нужно было включать, а Кудрин всё равно поднимался каждый вечер. Проверял, загорелся ли. Протирал стекло нового фонаря, хотя его протирать было не обязательно. Записывал время в журнал, который никто больше не собирался читать.
Кошка поднималась за ним. На три ступеньки позади.
Двадцать восьмого ноября к мысу по первому тонкому льду у берега подошёл катер. Вещей набралось немного: два шкафа, холодильник, швейная машинка, коробки с книгами, картонный ящик с журналами за восемнадцать лет. Нина Павловна настояла, чтобы журналы тоже забрали.
Юнгу пришлось ловить.
Она ушла на башню, в самый верх, и забилась за шкаф с аккумуляторами. Кудрин поднимался за ней дважды. На второй раз сел на верхнюю ступеньку, отдышался и сказал в темноту:
— Ну пойдём. Он и без нас загорится. Слышишь? Без нас.
Через пять минут она вышла сама.
В Сорокине им дали квартиру в кирпичной пятиэтажке на самом краю посёлка, у бывшего рыбозавода. Третий этаж, две комнаты, окна на губу. По совпадению или нет, из кухни было видно мыс.
Первые две недели Юнга жила под ванной.
Не ела почти ничего. Выходила ночью, когда все спали, пила воду и возвращалась. Нина Павловна ставила ей у ванны блюдце с варёной рыбой и разговаривала с ней через щель, как с больным ребёнком.
— Ну что ты, милая. Ну, всё. Ну, приехали.
Кудрин сам ходил по квартире как по чужой. Не знал, куда деть руки в пять вечера. Садился к телевизору, вставал, шёл на кухню, ставил чайник, забывал про чайник.
На пятнадцатый день, около половины пятого, когда за окном уже синело, Юнга вышла из-под ванны.
Прошла по коридору, не глядя на хозяев. Зашла на кухню. Запрыгнула на табурет, с табурета на подоконник, между горшком с алоэ и банкой с луком. Села лицом к стеклу.
Нина Павловна замерла с полотенцем в руках.
Кошка смотрела на губу. Над водой стояли сумерки, лёд у берегов серел, дальний мыс сливался с лесом. Минуты через три на самом краю этой темноты мигнуло.
Раз, два, три.
Темнота.
Раз, два, три.
Юнга посидела ещё немного, потом спрыгнула на пол и пошла к миске. Впервые за две недели съела всё.
— Валя, — тихо позвала Нина Павловна. — Валя, иди сюда. Смену сдала.
С того вечера это стало у них ритуалом.
Минут за двадцать до заката Юнга, где бы ни была, шла на кухню и садилась на подоконник. Нина Павловна переставила алоэ на холодильник, чтобы освободить место. Валентин Егорович подвинул к окну табурет, чтобы кошке было удобнее запрыгивать. На подоконник он положил сложенное вчетверо старое полотенце, потому что от стекла зимой тянуло холодом.
Она сидела неподвижно, пока на мысу не загорался свет. Потом уходила ужинать.
Соседи узнали об этом быстро: в пятиэтажке все всё видят. Дети со двора стали по вечерам задирать головы к третьему этажу. Если на подоконнике сидела серая кошка, значит, маяк ещё не зажёгся. Ушла кошка, значит, загорелся.
— Дядя Валя, у вас кошка вместо часов, — сказал как-то внук соседки снизу, Тимка, лет восьми.
— Не вместо часов, — поправил его Кудрин. — Она смену принимает. Работа у неё такая.
Так прошла зима. Весной лёд сошёл, и огонь мыса стало видно ещё лучше, отражением на воде. Летом солнце садилось поздно, к одиннадцати, и Юнга сидела на подоконнике в светлых белых сумерках, дожидаясь, пока фонарь на той стороне сам поймёт, что пора.
Он понимал. Каждый вечер. Три вспышки через двенадцать секунд.
Кудрин за это время устроился сторожем на лодочную станцию, через день. Нина Павловна записалась в местный хор. Жили.
Вечерами он иногда вставал рядом с кошкой у окна и тоже смотрел.
— Ну что, принимаешь? — спрашивал он.
Юнга не оборачивалась.
Двадцать третьего октября двадцать пятого года на озеро пришёл шторм.
Он начался ещё ночью, северо-западный, к обеду разошёлся до двадцати метров в секунду. В Сорокине сорвало кровлю с магазина, у лодочной станции волна выкинула на берег две лодки. Кудрин весь день помогал их оттаскивать и пришёл домой мокрый насквозь.
К четырём ветер стал стихать. Небо на западе порвалось, и в прорехах показалась жёлтая полоса заката.
Юнга, как обычно, пошла на кухню в половине пятого.
Запрыгнула на табурет, на подоконник. Села. Кудрин переодевался в комнате, Нина Павловна чистила картошку. Обычный вечер после тяжёлого дня.
Минут через двадцать Нина Павловна подняла голову от раковины.
Кошка не сидела. Кошка ходила по подоконнику взад-вперёд, от одного края рамы до другого, тёрлась боком о стекло, снова ходила. Потом спрыгнула на пол, пошла к входной двери, села перед ней и закричала.
Не мяукнула, а закричала, низко и протяжно, как кричала в первые дни на маяке, когда её, котёнком, оставляли на площадке.
— Валя! — позвала Нина Павловна. — Валь, иди глянь, что с ней.
Кудрин вышел из комнаты, на ходу застёгивая рубашку. Юнга метнулась к нему, ткнулась головой в ногу, потом бросилась обратно на кухню и одним прыжком оказалась на подоконнике.
Он подошёл к окну.
Над губой стояла ранняя октябрьская темнота. Закат догорел, на воде лежал последний серый отсвет. Дальний мыс угадывался только по тому, что там было ещё темнее.
Кудрин смотрел в эту темноту и считал про себя.
Двенадцать секунд. Ничего.
Ещё двенадцать. Ничего.
Он посмотрел на часы. Семнадцать четырнадцать. Солнце сегодня село в шестнадцать пятьдесят две. Датчик должен был сработать двадцать минут назад.
Сорокин Нос не горел.
— Может, дождём закрыло? — спросила Нина Павловна за его спиной. — Туман там?
— Нет там тумана, — сказал Кудрин. — Видишь, огни на Каменке? Это вон дальше мыса, километров на пять. Каменку видно. А наш не горит.
Он сказал «наш» и сам этого не заметил.
Первым делом он позвонил Ситникову. Телефон инженера был выключен: как потом выяснилось, тот третьи сутки сидел на дальнем острове, где связи нет вовсе. Тогда Кудрин набрал диспетчерскую. Дежурная, молодая и вежливая, записала всё, поблагодарила и объяснила, что техник выйдет к маяку утром, как только позволит волна. Ночью по такой воде к мысу катер никто не пошлёт.
— Утром, — повторил Кудрин, положив трубку. — Утром.
И тут он вспомнил про «Вишеру».
Каждую осень, пока не встал лёд, из карьера на северном берегу в Сорокино возили щебень. Возила его самоходная баржа «Вишера», старая, тяжёлая, с осадкой почти три метра. Ходила она по расписанию, которое Кудрин одиннадцать лет знал наизусть, потому что каждый вечер видел её огни с галереи. По вторникам и четвергам баржа выходила из карьера после обеда и огибала Сорокин Нос около семи вечера.
Сегодня был четверг.
Мыс на подходе к губе опасен не сам по себе. Опасна луда, каменная гряда, которая уходит от него под водой на два кабельтова, почти четыреста метров. В тихую погоду над ней видна рябь. После шторма, в темноте, при остаточной волне её не видно совсем.
Именно для этого на мысу и стоит маяк.
Кудрин прошёл в комнату, открыл нижний ящик шкафа и достал оттуда рацию. Старую, чёрную, в потёртом кожаном чехле, с которой он одиннадцать лет выходил на связь с проходящими судами. При переезде Нина Павловна хотела её выбросить. Он не дал.
Аккумулятор, к его удивлению, был заряжен. Он сам заряжал его раз в месяц. Зачем, объяснить не мог.
Он встал у кухонного окна, рядом с кошкой, и нажал тангенту.
— «Вишера», «Вишера», ответьте Сорокину Носу.
Эфир шипел.
Кудрин повторил вызов. Потом ещё раз. Юнга сидела рядом, смотрела то на темноту за стеклом, то на хозяина.
На четвёртый раз эфир щёлкнул, и хриплый мужской голос сказал:
— На связи «Вишера». Кто это? Сорокин Нос давно без людей стоит.
— Это Кудрин, бывший смотритель. Серёжа, ты? Лапин?
Пауза. Треск.
— Валентин Егорович? Живой! Ты откуда вещаешь?
— Из Сорокина, с кухни. Серёжа, слушай внимательно. Маяк не горит. Ты сейчас где?
«Вишера» была в трёх милях от мыса. Шла, как всегда, по огню: старый капитан Сергей Лапин водил баржу этой дорогой четырнадцатый год и не заглядывал в навигатор там, где хватало глаз. Он ждал три вспышки слева по носу. Вспышек не было, и он, по его собственным словам, решил, что их пока закрывает мыс.
— Не закрывает, — сказал Кудрин. — Не горит он. Сбавляй ход.
Дальше минут двадцать они разговаривали, как разговаривали когда-то, когда Кудрин стоял на галерее, а баржа шла мимо. Только теперь смотритель стоял на кухне пятиэтажки, в тапках, с рацией у рта и кошкой у локтя.
Он вёл баржу по памяти.
— Бери мористее, на два кабельтова от того, что у тебя на радаре мысом рисуется. Луда идёт на юго-запад, как палец. Конец пальца у тебя будет, когда Каменка откроется правее мыса. Пока Каменка за мысом, ты на луде.
— Понял. Каменку вижу. За мысом.
— Значит, ещё мористее. Не жалей.
Нина Павловна стояла в дверях кухни, держа нож и недочищенную картофелину, и боялась пошевелиться. Юнга тоже не шевелилась. Только кончик хвоста ходил туда-сюда.
— Каменка открылась, — сказал наконец Лапин. — Правее мыса, на палец.
— Ну вот. Теперь поворачивай к губе. Чисто там, до самого причала. Проходи.
Эфир помолчал.
— Прошли, — сказал Лапин. — Спасибо, Валентин Егорович. Я, честно сказать, уже шёл на поворот.
Через час с небольшим огни «Вишеры» показались у причала рыбозавода, прямо под окнами пятиэтажки. Кудрин смотрел, как они ползут через губу, и только тогда сел на табурет.
Юнга спрыгнула с подоконника и пошла к миске.
Техник добрался до мыса в семь утра. Причину нашёл за полчаса: в шторм сорвало кожух с распределительной коробки, внутрь налило воды, и контроллер ушёл в защиту. Фонарь был исправен, аккумуляторы заряжены. Просто некому было заметить, что снаружи на коробке болтается кусок железа.
Вечером двадцать четвёртого Сорокин Нос загорелся снова. Юнга дождалась трёх вспышек и ушла ужинать.
А в понедельник Кудрину позвонил Ситников, уже с большой земли.
Про «Вишеру» он узнал от капитана Лапина. Лапин написал в организацию официальное письмо: на полторы страницы, с временем, координатами и фразой, которую Ситников зачитал Кудрину вслух: «Считаю, что без помощи бывшего смотрителя маяка В. Е. Кудрина судно с большой вероятностью село бы на камни».
— Валентин Егорович, — сказал инженер. — Я про кошку тоже знаю. Лапину Нина Павловна рассказала, он записал, начальство прочитало. Там смеялись сначала, а потом перестали.
— А чего смеяться, — сказал Кудрин. — Я её одиннадцать лет с собой водил. Она этот огонь знает лучше, чем я.
Ситников помолчал.
— Мы вот что придумали. Ставку смотрителя вернуть нельзя, её нет. Но можно оформить договор на навигационный сезон: наблюдение за маяком, осмотр оборудования после каждого шторма, связь с судами. С мая по ноябрь. Дом на мысу за вами. Пойдёте?
Кудрин посмотрел на кухню. На подоконнике спала Юнга, свернувшись на сложенном полотенце.
— Надо у неё спросить, — ответил он.
Нина Павловна потом рассказывала, что муж впервые за год засмеялся по-настоящему.
Пятнадцатого мая двадцать шестого года катер снова подошёл к причалу у Сорокина Носа. Вещей в этот раз везли меньше: только на лето. Квартиру в посёлке оставили, чтобы было куда возвращаться зимой.
Юнгу не пришлось ни ловить, ни нести. Она выпрыгнула из переноски, едва катер ткнулся в причал, и пошла по мосткам, не оглядываясь.
Дом за полгода отсырел, пах пылью и мышами. Мыши, кстати, вернулись в дизельную за зиму. Кошка обошла комнаты, заглянула за печь, проверила пристройку. Потом направилась к башне и села перед железной дверью.
Кудрин открыл.
Вечером, за двадцать минут до заката, они поднялись наверх вместе. Сто двадцать четыре ступеньки. Юнга шла на три ступеньки позади и на каждой площадке ждала, пока он отдышится. Ей было почти тринадцать, и поднималась она медленнее, чем раньше. Но дошла.
Включать теперь было нечего: фонарь загорается сам. Кудрин протёр стекло замшей. Записал в новом журнале время, погоду и ветер. Вышел на галерею.
Юнга села у перил с подветренной стороны, лицом к озеру.
В семнадцать минут одиннадцатого у них за спиной мигнуло. Раз, два, три.
Кошка встала, потянулась и первой пошла вниз.
— Смену сдала, — сказал ей в спину Валентин Егорович.
Этим летом Нина Павловна рассказала про кошку в хоре, и теперь в Сорокине у каждого, кто знает эту историю, своя примета. Если вечером над губой три вспышки, значит, на мысу всё в порядке. И где-то на галерее, у перил, сидит серая кошка с белым воротником и смотрит на воду.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
