В 1836 году в Зезене, маленьком немецком городке на краю гор Гарц, жил столяр и мастер музыкальных инструментов по фамилии Штайнвег. Чинить инструменты ему разрешали. Строить свои было нельзя: так требовали цеховые правила.
Он всё равно строил. Рояль, по преданию, собирал прямо у себя дома, на кухне, подальше от чужих глаз.
Рояль не скрипка, его в шкаф не спрячешь. Длинный деревянный корпус, дека, десятки струн, клавиатура, механика с молоточками. Всё это надо выпилить, подогнать, склеить, натянуть и настроить. И всё это стояло посреди комнаты, где семья готовила еду.
Мастеру было тогда под сорок. Позади были сиротство, солдатская служба и годы учёбы у чужих людей. Впереди был пароход через океан, работа по найму в пятьдесят с лишним лет и фирма, открытая в пятьдесят шесть в помещении на задворках чужого дома.
Звали его Генрих Энгельгард Штайнвег. Меньше чем через двадцать лет, уже в Америке, его фамилию станут писать иначе: Steinway.
А тот рояль с кухни потом так и прозовут «кухонным».
Младший из двенадцати
Генрих Энгельгард Штайнвег родился в феврале 1797 года в Вольфсхагене, лесной деревне в горах Гарц, неподалёку от Гослара. Тогда это были земли герцогства Брауншвейг. Он был последним, двенадцатым ребёнком в семье.
Жили бедно. Отец, Генрих Захариас Штайнвег, работал в лесу и жёг древесный уголь. Для гарцских деревень дело обычное, но богатства оно не приносило никому.
Гарц в те времена был краем рудников. В соседнем Госларе серебро и медь добывали уже много веков, а шахтам и плавильням нужны были горы угля. Его выжигали прямо в лесу, в больших кучах из поленьев, засыпанных землёй. Работа грязная, дымная, долгая: угольщик неделями жил у своих куч и следил, чтобы дрова тлели, а не горели.
Подростком Генрих остался круглым сиротой.
Дальше ему пришлось рассчитывать только на себя. Несколько лет он прослужил солдатом, а когда служба кончилась, надо было выбирать ремесло. Земли нет, денег нет, родителей нет. Есть руки.
Стружка и органные трубы
Он пошёл в Гослар, старинный город по соседству, и стал учиться столярному делу.
Гослар был городом старым и богатым: императорский дворец, ратуша, рудник на горе над крышами, десятки церквей. А в церквях органы, которые надо строить, чинить и настраивать.
Ремесло было надёжное. Столяр нужен всегда: двери, рамы, лавки, шкафы, сундуки. Но Генриха тянуло к другому. Из Гослара не ушёл, а нанялся к органному мастеру.
Органный мастер в те годы тоже был в первую очередь столяром, только очень тонким. Корпус органа, деревянные трубы, клавиатуры, меха, тяги, клапаны. Всё нужно сделать так, чтобы ни одна щель не пропускала воздух. Здесь Генрих научился тому, чему в простой столярке не учат: как дерево звучит. Почему одна доска поёт, а другая глухо стучит. Как от толщины стенки и сорта древесины меняется голос трубы. Как настраивают инструмент, у которого сотни голосов.
А ещё он полюбил музыку. Выучился играть на органе и стал играть в церкви.
Столяр, который умеет делать инструменты и сам на них играет. Из таких людей в немецких городках и выходили мастера музыкальных инструментов.
Городок на краю Гарца
В 1820-е годы Генрих осел в Зезене, небольшом городке на западной окраине Гарца. Завёл мастерскую. Делал гитары и цитры, брался за починку и настройку чужих инструментов. Пианино и рояли в окрестных домах тоже иногда ломались, и кто-то должен был их чинить.
В 1825 году он женился. Невесту звали Юлиана Тимер, она была дочерью перчаточника. В том же году у них родился первенец, Теодор. Всего детей в семье будет десять.
В семье потом рассказывали красивую историю: будто бы ещё к свадьбе Генрих смастерил для невесты фортепиано и подарил ей. Проверить это сегодня нечем. Самый ранний из уцелевших его инструментов, квадратное фортепиано, известное как «опус 1», сделан в 1835 году. Сейчас оно хранится в городском музее Брауншвейга.
«Опус 1» значит «работа номер один». Мастеру было уже тридцать восемь лет.
Почему так поздно? Ответ всё тот же: цех. В германских землях тех лет каждое ремесло держали в руках цеховые объединения, и они строго следили, кто чем имеет право заниматься. Мастерской в Зезене разрешалось только чинить инструменты. Делать новые фортепиано Штайнвегу никто не позволял.
Ящик на ножках
Чтобы понять, на что замахнулся Штайнвег, стоит представить, какими были фортепиано в домах его соседей.
Чаще всего это было так называемое квадратное фортепиано. На самом деле не квадратное, а прямоугольное: длинный плоский ящик на четырёх ножках, похожий на стол. Струны в нём натянуты горизонтально, вдоль длинной стороны, клавиатура сбоку. Немцы называли такие инструменты «столовыми» фортепиано. Стоили они дешевле роялей, места занимали меньше и для домашнего музицирования годились вполне. Такие инструменты стояли в гостиных у пасторов, учителей, лавочников, на них учили играть детей.
С такого «стола» Штайнвег и начал свой «опус 1».
Но у квадратного фортепиано был свой потолок. Звук у него камерный, для гостиной, а не для зала. Мастер, который всерьёз думал о звуке, рано или поздно упирался в этот потолок.
Рояль совсем другое дело. Крыловидный корпус, длинные басовые струны, сложная механика, которая должна мгновенно отзываться на каждое движение пальца. Рояли делали солидные фабрики в больших городах, в Вене, Лондоне, Париже. А в маленьком городке на краю Гарца у мастера не было ни фабрики, ни права строить новое.
Рояль на кухне
И всё-таки в 1836 году Штайнвег построил свой первый рояль.
Где именно, точно не знает никто. Предание, которое фирма его имени пересказывает до сих пор, говорит: на кухне собственного дома. В Зезене рассказывают чуть иначе, будто мастерскую устроили в прачечной при доме. Так или иначе, рояль делали не в цеху, а в домашних стенах, и делали, судя по всему, тайком.
Для любого рояля нужно сухое, годами выдержанное дерево, иначе дека треснет при первой перемене погоды. Нужна струнная проволока разной толщины, сукно и кожа для молоточков, клавиши, сотни мелких деталей механики. Всё это надо достать, подогнать одно к другому и собрать так, чтобы инструмент держал строй.
Получился инструмент, мало похожий на нынешние концертные рояли. Весь деревянный, без чугунной рамы, струны натянуты прямо, без перекрещивания, молоточки обтянуты кожей.
Была в нём и своя хитрость. Штег, деревянная планка на деке, через которую струны передают ей дрожание, обычно собирался из двух частей. Штайнвег вырезал его из цельного куска дерева. Такой штег держит более сильное натяжение струн, а значит, и звук получается полнее.
Мастеру шёл сороковой год. Сыновья были ещё малы: старшему, Теодору, не было и двенадцати.
Этот рояль уцелел. Его увезли за океан, и сегодня оригинал принадлежит фирме Steinway & Sons в Нью-Йорке. А в 2006 году бельгийский фортепианный мастер с разрешения фирмы изучил «кухонный рояль» и построил по нему несколько точных копий. Одну из них показывали на выставке в Брауншвейге, в нескольких десятках километров от той самой кухни.
Первая медаль
Через три года после «кухонного рояля» о мастере из Зезена узнали за пределами городка.
В августе 1839 года в Брауншвейге, столице герцогства, открылась промышленная выставка. Штайнвег привёз туда три инструмента: рояль и два квадратных фортепиано. Жюри дало ему первую награду.
Промышленные выставки тогда только входили в моду. Ремесленники и фабриканты свозили туда лучшее, что умели, а знатоки в жюри раздавали медали. Для мастера из провинции это был редкий случай показать свою работу людям из столицы.
Ему было сорок два года. Сирота из угольщицкой семьи, вчерашний солдат и подмастерье впервые получил то, чего у него раньше не было никогда: признание. Медаль из столицы герцогства значила для провинциального мастера больше любой рекламы. О нём узнали люди, которые покупают дорогие инструменты.
Дальше дело пошло. Фортепиано стали для мастерской главным товаром. Подрастали сыновья и один за другим приходили работать к отцу.
К 1850 году Штайнвег построил в Германии, по подсчётам фирмы, 482 инструмента.
Запомните это число. Оно ещё всплывёт.
Плохие годы
К концу 1840-х дела в Зезене пошли хуже.
Германия тогда была не одной страной, а лоскутным одеялом из королевств, герцогств и вольных городов. Между ними стояли таможни. Брауншвейг вошёл в один таможенный союз, соседний Ганновер в него не вступил. Для мастера из маленького городка это означало, что до покупателей по ту сторону границы стало добираться и дороже, и сложнее.
А во второй половине 1840-х по германским землям прошли неурожайные годы. Хлеб и картошка подорожали, людям стало не до музыки. Фортепиано не та вещь, которую покупают, когда в доме считают каждый грош.
Заказов становилось меньше. Денег не хватало, а семья была большая, и сыновья работали в той же мастерской.
Штайнвегу было за пятьдесят. В таком возрасте люди обычно не начинают сначала. Но он стал искать другой выход.
Разведчик
В 1849 году он отправил за океан одного из сыновей, Карла. Тому было около двадцати.
Задача была простая и очень трудная одновременно: разузнать, как обстоят дела с фортепианным ремеслом в Америке и есть ли там будущее у семейного дела.
Отпустить сына одного за океан было решением не из лёгких. Письма через Атлантику шли неделями, и о том, как он доплыл и устроился, дома узнавали с большим опозданием.
Карл разузнал. Вести от него пришли обнадёживающие: перспективы, по его мнению, там были.
Отцу предстояло решить, что делать с домом, с мастерской, с именем, которое он четверть века зарабатывал в Зезене и вокруг.
Дом продан
Решение он принял. В мае 1850 года семья Штайнвег продала дом в Зезене. Это значило сжечь мосты: если в Америке не выйдет, возвращаться будет некуда. Главное из того, что везли с собой, в сундук не помещалось: ремесло отца и руки сыновей.
Ехали почти все. Отец, мать, дети. Остался только старший сын, Теодор. Ему было двадцать четыре, и отец оставил дело в Германии на него.
Генриху Энгельгарду Штайнвегу было пятьдесят три года. Почти всю жизнь он прожил так близко от родной деревни, что до неё можно было дойти пешком за полдня. Теперь ему предстояло переплыть океан.
Из Гамбурга семья отплыла на пароходе «Хелена Сломан». Судно было новенькое, германское, и для него это был первый рейс через Атлантику. Плыть пришлось больше месяца. Большинство переселенцев тогда ещё пересекали океан под парусами, и путь мог растянуться на два месяца, так что пароход считался удачей. Но и на пароходе это были недели тесноты и качки.
Летом 1850 года Штайнвеги сошли на берег в Нью-Йорке.
Снова по найму
В Германии он был мастером со своей мастерской, с медалью и с покупателями. В Нью-Йорке он был немолодым приезжим, которому всё приходилось начинать с нуля.
Поселилась семья на Хестер-стрит, в нижней части Манхэттена. Фортепианных мастерских вокруг было полно.
Немцев в те годы в Нью-Йорк приезжало столько, что в нижнем Манхэттене целые кварталы говорили по-немецки. Там были немецкие лавки, пивные, газеты, хоровые общества. Можно было годами жить в Америке и почти не слышать английской речи. Для немолодого мастера из маленького городка это многое облегчало.
Карл, приехавший годом раньше, уже знал город.
Свою фирму сразу открывать не стали. Сначала решили присмотреться.
Отец нанялся работать к немецкому мастеру музыкальных инструментов. Фамилию этого хозяина в книгах пишут по-разному, то Лейхте, то Лаухт. Сыновья разошлись по разным фортепианным фабрикам города.
Платили немного. Мастер, построивший четыре с лишним сотни собственных инструментов, снова работал на чужого хозяина. Ему было за пятьдесят, и он начинал всё заново, почти с той же ступеньки, с которой начинал в Госларе.
Так прошло около трёх лет. Со временем Штайнвеги начали понемногу делать фортепиано у себя дома, на Хестер-стрит.
Задворки на Варик-стрит
5 марта 1853 года, в субботу, Генрих Штайнвег вместе с сыновьями открыл в Нью-Йорке собственное дело.
Помещение нашли скромное: тесную мастерскую наверху, в постройке на задворках дома номер 85 по Варик-стрит, на западной стороне Манхэттена. Фабрикой это назвать было трудно.
Отцу было пятьдесят шесть лет.
Фамилию для новой фирмы переделали на английский лад. Steinweg по-немецки значит «каменный путь», но друзья убедили Штайнвегов, что с немецкой фамилией торговать в Америке будет труднее. На фирме написали Steinway. Официально семья поменяет фамилию позже, но с того мартовского дня мир знает их как Steinway & Sons, «Стейнвей и сыновья». А сам Генрих стал Генри Стейнвеем. Сыновья тоже переиначили имена на американский лад: Карл стал Чарльзом, Генрих-младший стал Генри-младшим, Вильгельм стал Уильямом.
Теперь пора вспомнить число 482.
Первому инструменту новой фирмы мастер не дал номер один. Он поставил на нём номер 483. Потому что первые 482 он уже построил дома, в Германии, начиная с того самого «опуса 1». Американская фирма для него была не началом, а продолжением.
Квадратное фортепиано № 483 было готово к концу лета 1853 года. Новый инструмент был больше и крепче зезенских: с литой рамой и перекрещенными струнами. Его купил житель Бруклина по фамилии Грисволд и заплатил пятьсот долларов.
Через год в мастерской на Варик-стрит стало тесно, и фирма переехала на Уокер-стрит неподалёку.
Медали Нового Света
Дальше всё пошло быстрее, чем в Зезене. В Америке у Стейнвеев не было над головой ни цеха, ни цеховых правил. Строй что умеешь, продавай кому хочешь, а лучший ли у тебя инструмент, решает покупатель.
В 1855 году фирма показала на нью-йоркской промышленной выставке квадратное фортепиано с перекрещенными струнами и литой чугунной рамой. Длинные басовые струны в нём шли наискосок над остальными, а чугун держал натяжение, которое деревянный корпус уже не выдержал бы. Инструмент получил первую премию.
Через семь лет, в 1862 году, рояли Стейнвеев взяли первую награду на международной выставке в Лондоне, где соревновались лучшие мастера Европы. В 1867 году то же повторилось в Париже, на Всемирной выставке.
Мастер, которому в Зезене не разрешали строить новые инструменты, теперь обходил на выставках знаменитые европейские фабрики.
Теодор, оставшийся в Германии, вёл семейное дело там ещё полтора десятка лет. В 1865 году он продал немецкую фирму компаньонам и тоже уехал в Нью-Йорк, к отцу и братьям. А немецкая фирма, которую он оставил, со временем стала называться «Гротриан-Штайнвег».
Каменный путь
Генри Стейнвей, он же Генрих Энгельгард Штайнвег, умер в Нью-Йорке 7 февраля 1871 года, на семьдесят четвёртом году жизни. В Америке он прожил двадцать с половиной лет. Почти столько же когда-то ушло у него на путь от солдатской службы до первой медали.
Фирма его имени пережила его на полтора века и живёт до сих пор. Рояли Steinway стоят на сценах концертных залов по всему миру, на них записываются пианисты, их ставят в консерваториях. На каждом стоит фамилия, которую когда-то переделали на английский лад, чтобы легче было торговать в Америке.
А в Гарце от Вольфсхагена до Зезена проложили пешую тропу и назвали её «тропой Стейнвея». Пятнадцать километров, часа четыре ходьбы. От деревни, где родился младший сын угольщика, до городка, где он тайком собрал свой первый рояль.
Номер 483
Если сложить эту жизнь в одну строку, выходит странная цепочка.
Двенадцатый ребёнок в бедной лесной семье. Подростком сирота. Солдат, столяр, подмастерье у органного мастера. Церковный органист. Мастер, которому позволено только чинить. «Опус 1» в тридцать восемь лет. Рояль, собранный не в цеху, а дома, на кухне. Первая медаль в сорок два. Пароход через океан в пятьдесят три. Работа на чужого хозяина. Своя фирма в пятьдесят шесть, в тесной мастерской на задворках чужого дома.
И номер 483 на первом американском инструменте.
Он мог бы начать счёт заново. Новая страна, новое имя, новая фирма, никто бы и не заметил. Но мастер поставил на нём именно 483, будто хотел, чтобы те 482 зезенских инструмента, и «опус 1», и рояль с кухни, тоже считались. Они и считаются: «кухонный рояль» хранит фирма в Нью-Йорке, «опус 1» стоит в брауншвейгском музее, а копию кухонного рояля возят по выставкам и на ней играют концерты.
Рояль, собранный тайком на кухне в Зезене, стал первым роялем в истории имени, которое сегодня пишут на инструментах для лучших концертных залов мира.
