В воскресенье, 9 сентября 1894 года, по дороге на Монтети с утра тянулся народ. Шли компаниями, пешком или на телегах. Из Руасси и соседних деревень, из Ланьи, Мо и Мелёна, из Шампиньи, а кое-кто добирался и из самого Парижа. Ярмарка в Монтети, возле деревни Лезиньи к юго-востоку от столицы, была самым любимым праздником во всей округе. Батраки в этот день не работали. Здешние жители считали этот выходной своей законной привилегией, почти святой.
Трактирщики из Руасси ставили там свои палатки каждый год. А в тот год среди палаток и балаганов стоял фонограф Эдисона.
Аппарат крутил восковой валик, и к нему тянулись слуховые трубки. Человек прикладывал трубки к ушам и слышал песню, оркестр или чей-то голос. Чтобы послушать одну запись, нужно было заплатить двадцать сантимов.
Хозяину фонографа было тридцать лет. Приехал он вместе с женой, на которой женился меньше года назад. Аппарат обошёлся им в огромные деньги: тысяча франков сам фонограф и ещё восемьсот франков валики и всё, что к нему полагалось. Рабочий в те годы зарабатывал около пяти франков в день.
Ещё недавно этот человек сидел писарем в конторе стряпчего на улице Риволи и получал гроши. До этого держал кабачок, куда никто не заходил. До этого прогорел в Аргентине. А начинал он подмастерьем у мясника.
Звали его Шарль Пате. Пройдёт несколько лет, и фирма с его фамилией станет самой большой кинокомпанией в мире. А на эмблеме у неё будет петух, который и сегодня никуда с неё не делся.
- Великан из Альткирха
- Колбасы вместо уроков
- Пятнадцать часов на улице Шарантон
- Мясо вразнос
- Прачечная и попугаи
- Кабачок без посетителей
- Ярмарка в Венсене
- Двадцать сантимов за запись
- Продавать, а не показывать
- Лавка на Кур-де-Венсен
- Ящик для одного зрителя
- «Братья Пате»
- Пою громко и ясно
- Галльский петух над экраном
- Двадцать сантимов
Великан из Альткирха
Отец Шарля, Жак Пате, был родом из Альткирха, маленького городка на юге Эльзаса, недалеко от швейцарской границы. Происходил он из семьи мясников и колбасников. Родился он в 1831 году и вырос настоящим великаном, почти двух метров ростом. Краеведы, которые собирали историю семьи, пишут, что выглядел он статно и внушительно.
В Париже Жак познакомился с девушкой из родных краёв, Терезой Кеш. Там же, в Париже, родились их первые сыновья: Жак в 1858 году и Эмиль в 1860-м. В 1862 году родители поженились.
Ремесло Жак Пате знал с детства. Молодая семья открыла мясную и колбасную лавку в Шеври-Коссиньи, маленькой сельской деревне в Бри, к юго-востоку от Парижа. Здесь 26 декабря 1863 года родился третий сын, Шарль. В 1866-м появился четвёртый, Теофиль.
Торговля в деревне шла туго. Лавка продавала только своим, деревенским, а много ли продашь в деревне? Пате пришлось возить товар на рынки, в городок Нанжи и в парижский квартал Ла-Виллет.
В 1866 году родители оставили деревню и купили мясную лавку в Венсене, вплотную к Парижу. Шарлю было два года. В Венсене у него родилась младшая сестра. Всего у Шарля было трое братьев и две сестры.
Колбасы вместо уроков
Отец рано приучил детей к работе. Мальчишки делали колбасы и прочую снедь в задней комнате лавки, и если из-за этого не успевали приготовить уроки, отца это не волновало. В школу Жак Пате верил мало.
Детям такое детство давалось нелегко. Но местные историки считают, что именно в той задней комнате братья Пате и научились работать, и что своим будущим успехом они во многом обязаны ей.
В четырнадцать лет Шарль ушёл из школы насовсем.
Пятнадцать часов на улице Шарантон
Его отдали в учение к мяснику на улице Шарантон в Париже. Это длинная улица, которая тянется от площади Бастилии на юго-восток, к заставе Шарантон. Начинается она в Сент-Антуанском предместье, старом квартале ремесленников, где испокон веку жили столяры и мебельщики, а заодно лавочники, которые их кормили.
Учение оказалось тяжёлым. Рабочий день подмастерья длился пятнадцать часов. Подмастерье в мясной лавке делает всё, что скажут: таскает, моет, рубит, разносит заказы по домам. Учат его тоже на ходу, между делом.
Потом была армия: на службу Шарль пошёл раньше срока, не дожидаясь призыва, и отслужил четыре с половиной года, до 1888-го.
Мясо вразнос
В 1889 году Шарлю было двадцать пять. Он стал мясником-разносчиком: своей лавки у него не было, и мясо он продавал вразнос.
Жил он у родителей, и такая жизнь его не устраивала. Отцовская лавка, отцовские колбасы. Хотелось своего дела, и не маленького.
Шарль собрал свои сбережения. Братья и сестра добавили денег. И он решил ехать в Аргентину, в Буэнос-Айрес, с твёрдым намерением разбогатеть.
Европейцы в те годы ехали в Аргентину толпами. Страна быстро росла, ей нужны были руки, и многим казалось, что за океаном удача сама идёт навстречу.
Плыл Шарль на пароходе вместе с бедными эмигрантами, с теми, кто ехал за океан искать лучшей доли. Много лет спустя он описал этих людей в своих воспоминаниях, и описал с большим сочувствием.
Прачечная и попугаи
Буэнос-Айрес в те годы был городом приезжих. Итальянцы, испанцы, французы сходили с пароходов каждый день, и каждый надеялся устроиться побыстрее. Шарль брался то за одно мелкое дело, то за другое. Попробовал даже открыть прачечную с промышленными стиральными машинами. Ничего не выходило. Он нигде не мог закрепиться и менял занятие за занятием.
Потом его свалила жёлтая лихорадка. Шарль выкарабкался, но здоровье было подорвано.
Последней его аргентинской затеей стали попугаи. Торговля птицами тоже кончилась провалом: через океан почти ни один попугай не доплыл.
Во Францию Шарль вернулся больным и без денег. Из Аргентины он привёз только воспоминания.
Кабачок без посетителей
Отец и тут нашёл сыну занятие. У него в Венсене был маленький кабачок, и он предложил Шарлю за него взяться. Так бывший подмастерье мясника стал ресторатором. Только посетителей у ресторатора не было.
В октябре 1893 года Шарль женился на Мари Фуа. До тридцатилетия ему оставалось два месяца.
После свадьбы он пошёл служить в контору стряпчего на улице Риволи. Французы называют такую должность словом gratte-papier, по-русски что-то вроде «бумагомараки». Платили там мало.
Кабачок без посетителей, переписка чужих бумаг, жалованье, на которое не разгуляешься. Для человека, который уплывал за океан за богатством, это был тупик. Торговая жилка не давала ему покоя, и он всё искал, как выбраться.
Ярмарка в Венсене
В августе 1894 года в Венсене шумела ярмарка. Её наследница, Тронная ярмарка, Foire du Trône, и сейчас каждую весну собирает парижан в Венсенском лесу.
Среди ярмарочных диковин в тот год был фонограф Эдисона. Восковой валик в нём крутился минуты две, и всё, что на него записали, человек слышал прямо в ушах, через трубки.
Машину, которая записывает и повторяет человеческий голос, Томас Эдисон изобрёл в 1877 году. На Всемирной выставке 1889 года в Париже у стенда Эдисона толпились люди, а голос из аппарата казался им настоящим чудом. С тех пор фонограф понемногу добрался и до ярмарок.
На ярмарке в Венсене вокруг аппарата стояли человек двадцать. У каждого у ушей были трубки, и все слушали одну и ту же запись, сделанную где-то далеко, в другом месте и в другое время.
Шарль Пате влюбился в эту машину сразу. Французы о таком говорят coup de foudre, «удар молнии». Он захотел купить себе такой же аппарат и ездить с ним по ярмаркам.
Беда была в цене. Фонограф стоил тысячу франков. Ещё восемьсот уходило на валики и прочие принадлежности. Всего тысяча восемьсот франков.
Рабочий получал тогда около пяти франков в день. Значит, за такой фонограф ему пришлось бы отработать триста шестьдесят дней. Почти год без единого выходного. У писаря из конторы стряпчего таких денег не было и быть не могло.
Деньги Шарль собрал с помощью матери, отчасти в долг. Выходит, та самая мать, чьих сыновей отец усаживал за колбасы вместо уроков, помогла сыну купить говорящую машину.
Двадцать сантимов за запись
Свой фонограф Шарль повёз на ярмарку в Монтети, ту самую, куда в сентябре сходилась вся округа. Девятого сентября 1894 года они с Мари поставили его среди палаток. С ярмарки в Венсене, где Шарль впервые услышал говорящую машину, не прошло и полутора месяцев.
Брали по двадцать сантимов за одну запись.
К вечеру в кассе было двести франков.
Цифру эту стоит разобрать. Двести франков по двадцать сантимов означают тысячу прослушиваний за один день. Двести франков равны сорока дневным заработкам рабочего. Девятая часть всех денег, что ушли на фонограф, вернулась за одно воскресенье.
Для человека, который год назад держал кабачок без единого посетителя, это было почти невероятно. В городском бюллетене Руасси-ан-Бри, соседнего с Монтети городка, эти двести франков называют маленьким состоянием.
Похоже, Шарль Пате наконец нашёл своё дело. Но главное открытие было впереди. И подсказали его не слушатели, а другие ярмарочники.
Продавать, а не показывать
На ярмарках новости расходятся быстро. Другие хозяева балаганов стали подходить к Пате и спрашивать: где взял машину? Им тоже хотелось завести такую и возить по ярмаркам.
И тут Шарль сообразил то, что потом определит всю его жизнь. Показывать фонограф выгодно. А продавать фонографы тем, кто будет их показывать, ещё выгоднее.
Он поехал в Лондон и купил там аппараты. По одной версии, три. Вернувшись, он почти сразу перепродал их с хорошей прибылью. Потом съездил ещё раз. И ещё.
В Лондоне можно было купить не только машины Эдисона, но и их копии, которые там делали в обход изобретателя. Шарля это вполне устраивало.
Лавка на Кур-де-Венсен
В 1895 году Шарль Пате снял лавку в Париже, в доме 72 на Кур-де-Венсен. Это широкий проспект на востоке столицы, и тянется он как раз к Венсену, откуда Шарль был родом.
Место он выбрал с умом. Рядом каждый год шумела та самая Тронная ярмарка. Ярмарочные торговцы приходили к нему за фонографами и за записанными валиками, и приходили толпой.
Всё, чем торговала лавка, было привозным. Машины, электрические моторчики, чистые валики для записи приезжали из-за границы, многое из Лондона. Туда Шарль ездил постоянно, и чаще всего за копиями эдисоновских фонографов.
Но покупателям мало было одного аппарата. Им нужно было, что слушать. И Шарль начал записывать валики сам.
Он собрал небольшую труппу: чтецов, певцов, музыкантов. Так выходило дешевле, чем всякий раз платить гонорар приглашённым артистам. Пели и оперные певцы, и артисты варьете. Записывал он и собственный голос.
Расчёт был простой. Машина без записей никому не нужна. Машину покупают один раз, а записи будут покупать снова и снова.
Покупатель мог взять товар и в кредит. Для ярмарочных людей, у которых деньги приходили с выручкой и с выручкой же уходили, это было важно.
Ящик для одного зрителя
В одну из поездок в Лондон Шарль увидел ещё одну машину Эдисона. Называлась она кинетоскоп.
Кинетоскоп был не проектором, а высоким ящиком с окошком наверху. Зритель наклонялся к окошку и видел внутри живые картинки, «движущуюся фотографию». Внутри бежала прозрачная лента с кадрами, склеенная в кольцо, метров пятнадцать длиной. Сценка длилась меньше минуты. Смотреть мог только один человек за раз.
Эдисон придумал этот аппарат ещё в 1888 году, а в 1894-м кинетоскопы стали появляться в городах Америки и Европы. В Британии Эдисон своё изобретение не запатентовал. Этим воспользовался лондонский мастер Роберт Пол: он взялся делать копии кинетоскопа и продавать их. Позже Пол и сам начнёт снимать фильмы и войдёт в историю как один из первых британских кинематографистов.
В 1895 году Шарль Пате купил несколько кинетоскопов у Пола и перепродал их ярмарочным торговцам во Франции. Тем же путём, что и фонографы.
Историки из Руасси-ан-Бри пишут, что именно эта машина дала толчок всему, что Пате потом сделал в кино. Фонограф научил его, что людям нравится слушать чудо за двадцать сантимов. Кинетоскоп показал, что ещё охотнее они будут на чудо смотреть.
Чуть позже Пате ненадолго сошёлся с изобретателем Анри Жоли, и тот построил для него киноаппарат для съёмки. Вчерашний писарь из конторы на улице Риволи подбирался к кино всё ближе.
«Братья Пате»
Тогда Шарль позвал в дело братьев.
28 сентября 1896 года Шарль и его старший брат Эмиль основали фирму «Пате Фрер», то есть «Братья Пате». По некоторым сведениям, поначалу в деле участвовали все четверо братьев, но Жак и Теофиль вскоре из него вышли. Так или иначе, хозяевами остались двое, Шарль и Эмиль. Контора разместилась в Париже, на улице Ришелье, в доме 98.
Братья поделили дело. Эмиль взял на себя фонографы и звукозапись, Шарль занялся кино. В том же году братья взялись поставить запись звука на промышленную основу.
Скоро у фирмы появились и первые фильмы. Снимали их под присмотром Шарля, и были это совсем короткие ленты: «Железнодорожный переезд в Жуанвиль-ле-Поне», «Прибытие поезда на вокзал Бель-Эр». Название второй любой киноман сразу сравнит со знаменитым «Прибытием поезда» братьев Люмьер.
Деньги в эти первые годы приносили в основном фонографы. Звукозапись несколько лет кормила кино, и на её выручку кинодело братьев понемногу вставало на ноги.
Пою громко и ясно
На первых фонографах «Пате» появился знак: поющий петух. Под ним шёл девиз Je chante haut et clair, «Пою громко и ясно».
Почему именно петух, объясняют по-разному. Петух издавна считается символом Франции. Канадская энциклопедия предлагает и другое объяснение: так братья напоминали о собственном «кулинарном» прошлом, о мясной и колбасной лавке, из которой вышли.
Для фонографа девиз подходил как нельзя лучше. Покупатель хотел от машины ровно этого: чтобы пела, и пела громко.
28 декабря 1897 года в дело пришли новые деньги. Фирму преобразовали в большую компанию, которая занималась сразу кинематографами, фонографами и киноплёнкой. Сын венсенского мясника, который три года назад собирал по двадцать сантимов на сельской ярмарке, вошёл в мир большого капитала.
В 1898 году в Шату, под Парижем, заработала фабрика, где делали валики для фонографов.
Галльский петух над экраном
Дальше всё пошло очень быстро.
В 1900 году на Всемирной выставке в Париже Шарль Пате приметил одного из своих сотрудников, Фердинана Зекку: тот ловко устроил выставочный стенд фирмы. Пате сделал его своей правой рукой и поручил ему съёмку фильмов. Зекка оказался мастером на все руки. Он ставил фильмы, снимался в них сам, а иногда и писал к ним сценарии.
В 1901 году фирма выпустила семьдесят фильмов. В 1903-м уже пятьсот.
Покупали их поначалу всё те же ярмарочные люди. Кино в те годы показывали прямо в ярмарочных балаганах, и балаганщики шли к Пате за фильмами так же, как раньше шли за фонографами.
С 1902 по 1904 год «Пате» открыла свои отделения по всей Европе и в Соединённых Штатах.
В 1905 году у компании появился новый знак, галльский петух. Он и сегодня стоит на эмблеме «Пате».
В 1907 году Шарль Пате перестал продавать копии фильмов владельцам кинозалов и начал сдавать их в прокат. Так выходило гораздо выгоднее. Сам он потом писал: «Одной из самых плодотворных идей, какие мне когда-либо приходили, было отказаться от продажи фильмов и заменить её прокатом».
В первые годы XX века «Пате» стала самой большой кинокомпанией в мире. Студии, лаборатории, фабрики плёнки и аппаратов, свои кинозалы и прокат, собственная кинохроника. Всё это росло из лавки на Кур-де-Венсен.
При этом сам Пате никогда не выдавал себя за изобретателя. Кино придумали до него и без него. Его заслугу он сформулировал сам, и сформулировал очень точно: «Я не изобрёл кино, но я сделал из него промышленность».
Двадцать сантимов
Если сложить эту жизнь до 1896 года в одну цепочку, получится странный путь.
Задняя комната отцовской лавки, где мальчишки делали колбасы вместо уроков. Пятнадцатичасовой день подмастерья на улице Шарантон. Мясо вразнос. Пароход с бедными эмигрантами, прачечная в Буэнос-Айресе, жёлтая лихорадка и попугаи, которые не доплыли. Кабачок без посетителей. Контора стряпчего на улице Риволи и скудное жалованье.
К тридцати годам он так и не нашёл своего дела.
А потом ярмарка в Венсене, двадцать человек с трубками у ушей и машина за тысячу восемьсот франков, которую помогла купить мать. Воскресенье в Монтети, тысяча прослушиваний по двадцать сантимов. И вопрос соседа по ярмарке: «Где взял?»
Из этого вопроса и выросло всё остальное. Пате понял, что выгоднее не крутить машину самому, а продавать машины тем, кто будет их крутить. Потом понял, что ещё выгоднее продавать записи, которые покупают снова и снова. Потом понял то же самое про фильмы: их выгоднее не продавать, а сдавать в прокат.
Ярмарки в Монтети давно нет. Краеведы пишут, что она кончилась в конце 1950-х. А петух, который когда-то пел «громко и ясно» с фонографов бывшего подмастерья мясника, до сих пор сидит на эмблеме одной из старейших кинокомпаний мира.
