Мальчишкой дал в спортивный журнал объявление о собственной «Американской школе таксидермии» 🦉, в колледже ловил лягушек на корм змеям Бронксского зоопарка 🐸, пять лет скупал лисьи шкурки на Лабрадоре 🦊, а первая его фирма с замороженной рыбой разорилась 📉: Кларенс Бёрдсай, тот самый Birds Eye

Зимой на Лабрадоре, холодном полуострове на северо-востоке Северной Америки, мороз держался за тридцать градусов. Инуиты рыбачили прямо со льда. Прорубали лунку, опускали снасть и ждали. Вытащенную рыбу бросали рядом на лёд, и она замерзала почти сразу, не успев толком побиться.

Рядом с рыбаками стоял молодой американец, торговец мехами. Смотрел он внимательно, как смотрят люди, у которых в голове уже зреет вопрос.

Мороженую рыбу он ел и раньше, дома, в Нью-Йорке. После оттаивания она расползалась, становилась рыхлой и водянистой, и есть её никто особенно не хотел. А эта, лабрадорская, после оттаивания была на вкус как только что пойманная. Даже через несколько недель.

Почему так, американец пока не знал. Но запомнил.

Звали его Кларенс Бёрдсай. Пройдёт меньше двадцати лет, и его фамилию напечатают на пачках замороженного горошка. А пока он ездил на собачьих упряжках, скупал лисьи шкурки и ел всё, что удавалось добыть, от рыси до белого медведя.

Мышиная шкурка

Кларенс Бёрдсай родился 9 декабря 1886 года в Бруклине. Семья была большая, детей девять. Отец, тоже Кларенс Фрэнк Бёрдсай, служил юристом, мать звали Ада Джейн, в девичестве Андервуд.

Но сына с самого начала тянуло совсем не к законам. Все биографы сходятся в одном: живая природа захватила его чуть ли не с первых шагов.

Он зачитывался историями про охотников и следопытов, всё свободное время пропадал на улице. А когда ему было лет пять, принёс матери подарок: шкурку мыши, которую выделал сам.

Как отнеслась к подарку Ада Бёрдсай, биографы не уточняют. Но эту шкурку пересказывают почти во всех книгах о нём: с неё всё и началось.

Набивать чучела птиц и зверьков он тоже учился сам: по наставлениям, которые присылали по почте, и расспрашивая мастеров в мастерских таксидермистов.

Ондатры для Англии

Было у него и коммерческое чутьё, тоже с детства.

Лет в десять Кларенс ловил ондатр, водяных грызунов с ценным мехом, и отправлял их живьём в Англию. Покупатели нашлись в Англии, и мальчишка из Бруклина слал им зверьков через океан.

Дело было хлопотное. Ондатру надо поймать живой и целой, продержать в клетке и отправить в дальнюю дорогу через океан. А ещё ондатра кусается. Но десятилетний Кларенс справлялся, и за зверьков ему платили.

«Американская школа таксидермии»

К одиннадцати годам Кларенс так наловчился с чучелами, что решил учить других. Он дал в спортивный журнал объявление: предлагаю обучение таксидермии. И чтобы звучало солидно, назвал своё предприятие «Американская школа таксидермии».

Школа эта состояла из одного учителя одиннадцати лет от роду. Записался ли к нему хоть кто-нибудь, неизвестно: следов учеников биографы не нашли.

Но смешного в этой истории меньше, чем кажется. Мальчишка понял две вещи, которые потом пригодятся ему всю жизнь. Первое: умение, которого нет у других, можно продавать. Второе: громкое название делу не повредит.

Через много лет он назовёт свою рыбную фирму с тем же размахом. Но до этого было ещё далеко.

Уроки кулинарии

Потом семья перебралась из Бруклина в Монклер, тихий пригород в Нью-Джерси, на другом берегу Гудзона. Там Кларенс пошёл в старшую школу и там же её окончил.

В Монклерской школе он сделал то, чего от сына юриста, охотника и любителя чучел никто не ждал. Записался на уроки кулинарии.

Биографы видят в этом первую примету будущего. Страстей у Бёрдсая всю жизнь было две: живая природа и еда. В Монклере обе они впервые сошлись в одном человеке. Он умел подстрелить птицу, умел снять с неё шкурку, а теперь учился ещё и готовить.

Окончив школу, Кларенс поступил в Амхерстский колледж в Массачусетсе. Там когда-то учились его отец и старший брат, так что выбор был почти семейный.

Лягушки для змей

В Амхерсте Кларенс выбрал биологию. Естественные науки шли у него блестяще, остальные предметы средне.

Денег в семье к тому времени стало меньше, и за учёбу ему приходилось платить самому. Тут снова пригодилось детское умение ловить живность. Он ловил лягушек и продавал их Бронксскому зоопарку в Нью-Йорке: там этими лягушками кормили змей. А для профессора из Колумбийского университета, который ставил опыты по наследственности, наловил больше сотни чёрных крыс.

Однокурсники смотрели на всё это с весёлым недоумением. По словам биографов, звали они его Жуком. В студенческом альбоме курса 1910 года под его фотографией стоит эпиграф, написанный будто от его лица: «Не боюсь ни жуков, ни жаб, ни червей, ни змей, ни мышей, ничего». Там же его называют и по-домашнему, Бобом. Так Бёрдсая потом звали всю жизнь.

Койоты Нью-Мексико

Летом 1907 года, после первого курса, двадцатилетний Боб уехал на юго-запад, в Нью-Мексико и Аризону. Министерство сельского хозяйства США взяло его помощником натуралиста в свою Биологическую службу.

Работа была не кабинетная. Фермеры и скотоводы тех мест жаловались на хищников, в первую очередь на койотов, и служба помогала с ними справляться. Бёрдсай мотался по пастбищам, ставил ловушки, выяснял, какие звери где водятся.

Заодно он пробовал на вкус всё, что попадалось. Даже гремучую змею: её он поджарил ломтиками на свином сале.

Конец учёбы

В 1908 году, после второго курса, деньги кончились совсем, и Амхерст пришлось оставить.

Однокурсники вспоминали его в альбоме по-доброму. На третьем курсе, писали они, на трибунах стало заметно тише без его громкого голоса, а «Боб тем временем прославлялся на службе у дяди Сэма в Нью-Мексико». И надеялись, что Кларенс ещё вернётся к экзаменам.

Он не вернулся. Диплома Бёрдсай так никогда и не получил.

Двадцать один год, незаконченное образование. Зато умение, которое уже однажды его кормило: он знал зверей и умел их ловить.

Какое-то время он перебивался в Нью-Йорке разными службами. А в 1910 году Министерство сельского хозяйства снова взяло его на работу, теперь полевым натуралистом.

Клещи из Монтаны

Новое задание было серьёзнее прежнего. В западной Монтане люди болели пятнистой лихорадкой Скалистых гор, тяжёлой и нередко смертельной болезнью, и учёные разбирались, как она связана с клещами.

Бёрдсай работал в паре с энтомологом Уиллардом Кингом. В 1910 и 1911 годах он поймал несколько сотен мелких зверьков, а Кинг снимал с них клещей, тысячи штук, для исследования лихорадки.

В 1912 году вышел отчёт Бёрдсая с длинным казённым названием: «Некоторые обычные млекопитающие западной Монтаны в связи с сельским хозяйством и пятнистой лихорадкой». Двадцатипятилетний недоучка из Амхерста стал автором научной работы.

Но кабинетной карьеры у него не вышло. Да он её, кажется, и не хотел.

Пароход доктора Гренфелла

В 1912 году Бёрдсай ушёл со службы в Вашингтоне и нанялся к Уилфреду Гренфеллу, английскому врачу-миссионеру, который много лет лечил рыбаков и охотников на Лабрадоре. Гренфелл хотел наладить там разведение лисиц на мех, и ему нужен был человек, понимающий в зверях.

В лисьих фермах Бёрдсай не понимал почти ничего. Но зверей знал и учиться не боялся.

Для начала он шесть недель шёл вдоль побережья Лабрадора на госпитальном судне Гренфелла. Разговаривал со скупщиками мехов, расспрашивал, сколько стоят шкурки, как ловят лисиц, как их держат.

Следующей весной Бёрдсай вернулся на Лабрадор. Надолго.

Рысь в хересе

С перерывами Бёрдсай прожил на Лабрадоре пять лет. Торговал мехами, пробовал разводить лисиц, зимой ездил по снегу на собачьих упряжках от одного глухого посёлка к другому.

Долгими зимами свежей еды там не хватало. Ели то, что удавалось добыть, и Бёрдсай пробовал всё подряд. Дикобраза. Белого медведя. Скунса, причём уверял, что передняя половина у скунса превосходна.

Особенно ему запомнилась рысь. Рысятину месяц вымачивали в хересе, а потом тушили, и об этом блюде Бёрдсай с восторгом писал домой.

Всё он аккуратно записывал в полевые дневники, тринадцать тетрадей. Вместе с рецептами: как вялить форель, как печь пирог на патоке. Длинными морозными вечерами он даже составлял к каждой тетради указатель.

Свадьба и домик в Мадди-Бей

В 1915 году Бёрдсай ненадолго съездил домой, в Штаты. 21 августа он женился на Элеанор Ганнетт. Ему было двадцать восемь.

В сентябре 1916 года у них родился первый сын, Келлогг, и в том же году Элеанор с младенцем на руках уже жила с мужем на Лабрадоре. Дом стоял в Мадди-Бей, у посёлка Картрайт, там же, где Бёрдсай держал своих лисиц.

Теперь кормить надо было уже не только себя. И вопрос, который он задал себе у лунки, стал вопросом хозяйственным.

Почему лабрадорская рыба вкуснее

Бёрдсай заметил то, что местные знали и так. Лучше всего еда сохраняется, если заморозить её в самые лютые морозы, в середине зимы. Рыба и мясо, замороженные поздней осенью или ранней весной, когда холодно, но не так сильно, после оттаивания были хуже: рыхлые, с вытекшим соком.

Местным хватало того, что так бывает. Бёрдсаю этого было мало, он хотел понять, почему.

Он стал сравнивать. И увидел, что дело в льдинках. Когда продукт замерзает медленно, внутри успевают вырасти крупные кристаллы льда. Они рвут ткани, и после оттаивания сок вытекает. Когда мороз очень сильный, продукт схватывается за минуты, и кристаллы получаются крошечными. Ткань остаётся почти целой.

Если сказать совсем по-житейски, это как со снегом: в оттепель хлопья крупные, в лютый мороз мелкая крупка.

Отраслевой журнал в 1930 году пересказывал ещё одну лабрадорскую историю. Будто рыба, пойманная из-подо льда в сильный мороз, замерзала, едва коснувшись снега, становилась твёрдой как доска, а через несколько часов, оттаяв, оживала. Марк Курлански, биограф Бёрдсая, тоже пишет, что инуиты иногда оттаивали мороженую рыбу в воде и она начинала плавать. Насколько это правда, проверить уже нельзя. Но сам Бёрдсай из лабрадорских наблюдений вынес вещь вполне проверяемую: морозить надо быстро.

Капуста и топор

Он начал опыты прямо дома.

Свежие овощи на Лабрадор привозили пароходом, и их надо было как-то сохранить подольше. Когда ударили сильные морозы, Бёрдсай налил на дно бочки немного морской воды, на палец. Положил тонкий слой капустных листьев. Дал замёрзнуть. Сверху снова воды, снова слой капусты. И так до самого верха.

Когда семье хотелось капусты, он отрубал от бочки кусок топором и варил. Сваренная, она была на вкус точь-в-точь как свежая.

Так же он морозил рыбу, мясо карибу, зайчатину. Замороженное быстро и глубоко, всё это неделями оставалось как свежее.

Пока всё это было домашним хозяйством. Бёрдсай кормил жену и маленького сына.

Обратно в Штаты

В 1917 году семья Бёрдсаев вернулась в Соединённые Штаты. Лисьих ферм на Лабрадоре так толком и не получилось. Бёрдсаю было тридцать, у него была семья, и надо было искать работу.

Несколько лет он менял службы, работал, например, агентом по закупкам. В 1920 году устроился помощником президента в Рыбопромышленную ассоциацию США, объединение фирм, которые ловили и продавали рыбу.

Там он насмотрелся, как свежая рыба добирается до покупателя. Её возили целиком, с головой и потрохами, и до прилавка она доходила далеко не в лучшем виде. Двадцать лет спустя Бёрдсай объяснял: «Неэффективность и антисанитария в торговле целой свежей рыбой вызывали у меня такое отвращение, что я взялся придумать способ: убирать несъедобные отходы прямо там, где ловят, упаковывать продукт в компактную удобную тару и доставлять его хозяйке, сохранив всю свежесть».

И тут он вспомнил Лабрадор.

Семь долларов

Сначала он пробовал держать рыбу просто охлаждённой, в особой таре. Выходило лучше прежнего, но до свежей всё равно было далеко.

А потом, как он сам рассказывал, ответ пришёл будто сам собой. «Подсознание вдруг подсказало мне, что скоропортящиеся продукты можно отлично сохранять тем же способом, каким я сохранял их на Лабрадоре: быстрой заморозкой».

В 1922 году Бёрдсай ушёл из рыбопромышленной ассоциации и перебрался в Нью-Джерси. Там он договорился с хозяевами холодильного предприятия, и ему отвели угол в леднике.

Оборудование своей лаборатории он купил на семь долларов. Электрический вентилятор, вёдра с соляным рассолом и несколько глыб льда. Вентилятор гнал холодный воздух над рассолом и льдом, а Бёрдсай морозил в этом сквозняке филе пикши.

Ему было тридцать пять. Позади были незаконченный колледж, пустыни Нью-Мексико, клещи Монтаны и пять лет на Лабрадоре. Впереди, как ему казалось, большое дело.

Рыба, которую никто не хотел

Вскоре он основал в Нью-Йорке первую свою компанию, Birdseye Seafoods. Фирма продавала быстрозамороженное рыбное филе.

Беда была в том, что слово «замороженное» в Америке тех лет звучало приговором. Замораживали тогда медленно, при температуре чуть ниже нуля, огромными глыбами, по нескольку дней. После оттаивания продукт превращался в кашу. Стоила такая еда копейки, поэтому и морозить шло самое дешёвое и плохое сырьё.

Покупатели не видели разницы между филе Бёрдсая и той, обычной мороженой рыбой из холодильных складов. Брать не хотели. В 1924 году компания Birdseye Seafoods разорилась.

Бёрдсаю было тридцать семь. У него было трое маленьких детей, и ждали четвёртого.

Дом, страховка и Глостер

Бросать он не собирался. В том же 1924 году он получил первый свой патент на способ заморозки рыбы. Денег не было совсем. Тогда, как пишет Марк Курлански, Бёрдсай с женой продали свой страховой полис и дом и переехали в Глостер, старый рыбацкий порт в Массачусетсе. Поближе к свежей рыбе.

С несколькими компаньонами он основал новую фирму. Назвал её General Seafoods, «Всеобщие морепродукты». Курлански считает, что размах был выбран нарочно: Бёрдсай представлял себе, что его компания займёт в будущей отрасли такое же место, как General Electric и General Motors в своих. Тот самый мальчишка, который когда-то назвал свою затею «Американской школой таксидермии», снова не стеснялся громких слов.

На этот раз громкое название было подкреплено делом.

Две холодные плиты

Бёрдсай отказался от главной привычки старых холодильщиков. Они морозили всё огромными кусками, целыми тушами, фрукты глыбами почти по двести килограммов. Он стал морозить маленькими порциями, потому что маленькая порция замерзает быстро.

Рыбу разделывали на филе. Филе плотно, без воздуха, укладывали в прямоугольные картонные коробки. Брикет получался толщиной около пяти сантиметров. Сначала такие коробки пропускали между двумя металлическими лентами, которые охлаждал холодный рассол.

А 18 июня 1927 года Бёрдсай подал заявку на патент, с которого, по мнению Курлански, и началась вся отрасль замороженных продуктов. Коробки с продуктом зажимали между двумя полыми металлическими плитами, внутри которых шёл хладагент. Плиты держали при температуре от минус 29 до минус 46 градусов по Цельсию. Продукт ни разу не касался хладагента, брикет промерзал насквозь быстро и ровно, а заодно получался аккуратным и плотным, как кирпичик.

Так морозить можно было почти что угодно: рыбу, мясо, ягоды, овощи. В лаборатории в Глостере Бёрдсай и пробовал почти всё.

Коробки на складе

Только покупатель по-прежнему не спешил. Люди не доверяли замороженным продуктам. В магазинах не было морозильных прилавков, а дома у людей не было морозилок. Брикеты с филе копились на складе в Глостере.

Деньги снова кончались.

И в 1929 году Бёрдсай продал всё: компанию, оборудование и патенты. Покупателями были Postum Company, крупная фирма по продаже продуктов, и инвестиционная компания Goldman Sachs Trading Corporation. В сделке называли сумму в 22 миллиона долларов, из них 20 миллионов за патенты.

Бёрдсаю было сорок два. Пять лет назад он продавал дом, чтобы было на что жить. Теперь он стал миллионером.

Птичий глаз

Новые хозяева оставили Бёрдсая при деле: он продолжал работать над заморозкой. Postum вскоре сменила название на General Foods. А продукты получили марку Birds Eye. Это его фамилия, разбитая на два слова: по-английски «птичий глаз».

6 марта 1930 года в Спрингфилде, штат Массачусетс, в десяти магазинах поставили морозильные прилавки, и в них легли замороженные продукты. Филе пикши, бифштексы, бараньи отбивные, малина, шпинат, зелёный горошек. Американцы впервые увидели такую еду в обычной лавке у дома.

Через три недели отраслевой журнал Electric Refrigeration News сообщал, что продажи растут. В субботу, 22 марта, десять магазинов поставили рекорд, а в одном из них комплект из бараньих отбивных и горошка за 79 центов разбирали так быстро, что запас пришлось пополнять дважды. В том же номере журнал напечатал статью самого Бёрдсая под заголовком «Пионер» и рядом его портрет. Тот самый, что стоит в начале этого рассказа: лысый лоб, круглые очки в тонкой оправе, тяжёлый спокойный взгляд. В статье он объяснял читателям то, что когда-то понял у лунки на Лабрадоре: заменить микроскопические кристаллы льда нечем.

Бёрдсаю было сорок три.

Что было дальше

Он прожил ещё двадцать шесть лет и всё это время изобретал. Лампы для обогрева еды, подсветку для витрин, гарпун для китобоев, способ сушить продукты, бумагу из отходов сахарного тростника. Патентов, по разным подсчётам, набралось от двухсот до трёхсот с лишним.

Умер Кларенс Бёрдсай 7 октября 1956 года в Нью-Йорке, от сердечного приступа. Ему было шестьдесят девять. В 2005 году его имя внесли в Национальный зал славы изобретателей США. Пачки с надписью Birds Eye продаются до сих пор.

Биограф Марк Курлански назвал свою книгу о нём просто: «Бёрдсай. Приключения любопытного человека». Точнее, пожалуй, и не скажешь.

Мышь, лягушки и капуста

Если сложить эту жизнь в одну цепочку, получится странный список. Мышиная шкурка, подаренная матери в пять лет. Школа таксидермии, в которую, похоже, так никто и не записался. Ондатры, отправленные в Англию. Уроки кулинарии в Монклере. Лягушки для змей Бронксского зоопарка и сотня чёрных крыс для профессора. Брошенный колледж. Гремучая змея на свином сале. Тысячи клещей Монтаны. Пять лет на Лабрадоре, рысь в хересе и бочка капусты, которую рубили топором.

Потом угол в чужом леднике, вентилятор за семь долларов и разорившаяся фирма, рыбу которой никто не хотел покупать.

Ни одна из этих вещей по отдельности ничего не обещала. Но человек, который с детства привык сначала разглядывать, а потом пробовать на вкус, однажды увидел у лунки во льду то, что инуиты знали веками. И додумался, как довезти это знание до каждого американского магазина.