В Колрейне, маленьком городке на западе штата Виктория, вокруг были одни овечьи пастбища. Ветер гнал по главной улице пыль, солнце стояло высоко, и женщины здесь старели лицом раньше, чем телом. Кожа у них быстро становилась сухой и тёмной, в мелких морщинах у глаз.
В середине 1890-х в лавку на этой улице приехала из Европы племянница хозяина. Молодая, нарядная, по-английски почти не говорила. И с таким белым, гладким, молочным лицом, какого в Колрейне не видели.
Местным дамам хотелось знать одно: чем она мажется.
Ответ лежал у неё в багаже. Несколько баночек крема, привезённых из Кракова.
Через несколько лет эта девушка будет разносить чай в мельбурнской чайной. А ещё через несколько откроет салон в Мельбурне, потом в Лондоне, в Париже и в Нью-Йорке. Её имя будет стоять на баночках крема по всему миру.
Звали её Хелена Рубинштейн. Хотя родители назвали дочь совсем иначе.
Улица Широкая
Родилась она в Кракове. Город тогда входил в Австро-Венгрию. По самой распространённой версии, это было 25 декабря 1872 года. Австралийский биографический словарь осторожно пишет «вероятно, 1870-й, возможно 1871-й или 1872-й». С годом рождения у неё всю жизнь было туманно, и туман этот она, судя по всему, напускала сама.
При рождении девочку записали как Хаю Рубинштейн. Она была старшей из восьми дочерей, которые одна за другой родились в этой семье.
Росла Хая в Казимеже, старом еврейском квартале Кракова. Семья жила на улице Широкой, по-польски Szeroka, в самом сердце квартала. Отец, Нафтали Герц Рубинштейн, которого звали ещё Горацием, держал небольшую торговлю: керосин, яйца. Мать звали Августой, по-домашнему Гитель, в девичестве она была Зильберфельд.
Ничего особенного в этой семье не было. Лавочник, жена, восемь девочек, которых надо одеть, выучить и выдать замуж. Денег на это требовалось много, а лавка с керосином и яйцами большого дохода не давала.
И когда старшей дочери пришло время, отец сделал то, что в таких семьях делали всегда. Нашёл жениха.
Вдовец
Жених был немолод и богат. Австралийский биографический словарь называет его просто «состоятельным вдовцом». Другие пересказы добавляют, что это был ещё и дальний родственник.
С точки зрения отца, партия выходила хорошая. Обеспеченный человек, своя семья, старшая дочь пристроена, за ней потянутся остальные семь.
Хая выходить за него не захотела.
Что именно произошло в доме на Широкой, в точности не знает никто. Сама Рубинштейн потом рассказывала о своей юности много и охотно, но её рассказы биографы давно не принимают на веру: слишком часто она их перекраивала. Ясно одно. Спорить с отцом в такой семье было делом непростым, а она не просто поспорила. Она уехала.
Сначала недалеко. Её приютила в Вене тётя, сестра матери. Но Вена оказалась только пересадкой.
У матери были братья на другом конце света. Они давно перебрались в Австралию и держали там лавку. Туда, к дяде, которого она ни разу в жизни не видела, и решила ехать Хая.
Хая становится Хеленой
Год отъезда биографы называют по-разному. Чаще всего пишут о 1896-м. Австралийский биографический словарь считает, что вероятнее 1894-й. Если посчитать, выходит забавная вещь: по любой из версий ей было двадцать три или двадцать четыре года.
Денег у неё почти не было. Английского она толком не знала.
Зато в дороге у неё появилось новое имя. Где-то между Европой и Австралией Хая исчезла. В список пассажиров она вписала себя как Helena Juliet Rubinstein: Хелена Джульет Рубинштейн. Имя звучало по-европейски, красиво и солидно, и с этим именем она сошла на австралийский берег.
Плыть приходилось долго, несколько недель. На пароходе было время подумать, кем она хочет быть в новой стране. Судя по имени, которое она себе выбрала, лавочницей из Казимежа она быть не собиралась.
Дядя Луис
Дядю звали Луис Зильберфельд. В Колрейне у братьев Зильберфельд, Луиса и Бернхарда, был дом и лавка на главной улице, построенные ещё в 1866 году.
Луис держал магазин, а между делом подрабатывал окулистом. В городке, до которого от Мельбурна было несколько сотен километров, один человек часто совмещал несколько ремёсел.
Племянница поселилась у него и стала помогать по дому и в лавке. Одна из биографий пишет, что так прошли три года: хозяйство, прилавок, покупатели.
Колрейн жил овцами. Вокруг лежали пастбища, на которых паслись тысячи голов, по дорогам гнали отары, и весь местный быт крутился вокруг шерсти. Для молодой женщины из Кракова, привыкшей к тесным улицам и шуму большого города, это был совсем другой мир. Ни театров, ни кафе, ни подруг. Ветер, солнце и овцы.
Лицо, которое заметили
Первое, что бросалось в глаза местным женщинам, было её лицо. Она приехала из страны, где солнце не жжёт так, как в Австралии, и кожа у неё была светлая, гладкая, без единой обветренной морщинки. Да и одевалась приезжая по-европейски, со вкусом.
Колрейн это заметил. Дамы городка, обожжённые солнцем и ветром, с завистью разглядывали племянницу лавочника.
А у племянницы в чемодане лежали баночки крема.
Про этот крем Рубинштейн потом рассказывала историю, которая стала частью её легенды. Будто бы его делал знакомый матери, венгерский химик по имени Якоб Ликуски. Будто бы мать пользовалась им каждый вечер, и вот откуда, мол, у Хелены такая кожа.
Биографы к этой истории относятся осторожно. Австралийский биографический словарь ставит перед именем химика слово «якобы». Одна из польских биографий прямо называет рассказ о маминых баночках частью мифа: у жены краковского лавочника с восемью детьми вряд ли хватало времени на такие вечерние ритуалы.
Но как бы ни было на самом деле, баночки в чемодане были. И колрейнские дамы захотели такой же крем.
Хелена продала им то, что привезла. Потом написала домой, чтобы прислали ещё. А потом начала делать свой.
Шерсть и лаванда
Главное сырьё лежало буквально под ногами. Вокруг Колрейна паслись овцы, а овечья шерсть даёт ланолин, жирное воскообразное вещество. Именно ланолин был одной из основ кремов, которые она привезла из Польши.
Беда была в запахе. Ланолин пахнет овцой, резко и тяжело, и мазать таким кремом лицо мало кому захочется.
Хелена взялась за опыты. Она пробовала перебить запах лавандой, сосновой корой, водяными лилиями. Смешивала, нюхала, снова смешивала. Кухонные опыты стали её первой лабораторией.
Кое-что у неё получалось. Покупательницы находились. Но жизнь в Колрейне от этого легче не стала.
Ссора с дядей
С дядей Луисом она в конце концов поссорилась. Из-за чего, источники не уточняют. Одни пишут просто о размолвке, другие о ссоре, после которой оставаться в его доме было уже нельзя.
Так или иначе, Хелена ушла.
Дальше в её биографии начинается путаница. Сама Рубинштейн впоследствии рассказывала красивую историю о знакомствах, сделанных ещё на пароходе: будто бы одна из попутчиц ввела её в мельбурнское общество, а другой попутчик одолжил денег на первый салон. Историки этой версии не верят.
Австралийский биографический словарь пишет коротко: «на самом деле» она служила гувернанткой у сыновей Стива Фэрберна, известного гребца, в усадьбе Мелтэм под Джилонгом. Другие биографы отправляют её гувернанткой ещё дальше, на север, в Квинсленд.
Гувернантка в чужом доме, без денег, без родни рядом, с ещё не слишком уверенным английским. От той картины, которую она потом рисовала журналистам, это было очень далеко.
Поднос и чайник
Следующая остановка была в Мельбурне.
Мельбурн на рубеже веков был большим, богатым городом, одним из самых крупных в Британской империи. Широкие улицы, трамваи, магазины, театры, кафе. После Колрейна всё это казалось другой планетой.
Хелена нанялась официанткой. Сначала в кафе «Доре», потом в чайную «Зимний сад», по-английски Winter Garden.
Работа была простая и тяжёлая. Целый день на ногах, подносы, чайники, чашки, счета. Улыбаться посетителям, запоминать заказы, не путать столики.
Зато в «Зимний сад» ходили не случайные люди. Австралийский биографический словарь называет чайную местом, где собирались художники. Именно здесь через какое-то время состоится разговор, который всё изменит.
А крем у неё из головы не шёл. Мечтала она не о чаевых.
Столик в «Зимнем саду»
Однажды в 1902 году за одним из столиков «Зимнего сада» собрались несколько человек. Дж. Т. Томпсон, управляющий чайной компании Robur. Молодой художник. Печатник. И младшая сестра Хелены, Ческа, которая совсем недавно приехала к ней из Кракова.
Хелена рассказывала им о своих планах: о креме, который умеет делать, и о салоне, который хочет открыть.
Её выслушали. И, что важнее, ей поверили.
Томпсон дал сто фунтов. Художник нарисовал для баночки этикетку. Печатник её отпечатал. А Хелена открыла салон.
Так это выглядит по Австралийскому биографическому словарю. Без красивых попутчиц, без светских покровительниц. Чайная, несколько человек за столиком и сто фунтов от управляющего чайной компанией. Английская Википедия пишет об этом ещё короче: деньги на крем дал поклонник.
Своя версия у Рубинштейн была другой. Она рассказывала, что первый салон открыла на Элизабет-стрит на 250 фунтов, взятых в долг у знакомого с парохода. Именно эту цифру, 250 фунтов, чаще всего и повторяют в пересказах. Австралийский биограф прямо пишет, что её рассказ расходится с тем, что известно на самом деле.
Десять пенсов и шесть шиллингов
Крем назывался «Крем Валаз», Crème Valaze. Название звучало загадочно и по-европейски, как и имя самой хозяйки.
Дальше начинается арифметика, которую стоит запомнить. Банка крема обходилась Хелене примерно в десять пенсов. Продавала она её за шесть шиллингов. В шиллинге двенадцать пенсов, значит, шесть шиллингов это семьдесят два пенса. Крем уходил в семь с лишним раз дороже, чем стоил.
И его покупали.
Австралийские биографы отмечают, что поначалу Рубинштейн настаивала: «Валаз» вообще не косметика. Она говорила о нём как о средстве, которое ухаживает за кожей и бережёт её здоровье, а не прячет недостатки под слоем пудры. В те годы порядочной даме краситься было не принято, и такой ход попадал точно в цель.
Ческа помогала сестре. Потом к ним присоединились ещё две сестры, Манка и Стелла: они тоже приехали из Польши. Маленькое краковское семейство потихоньку перебиралось на другой конец света, в Мельбурн, поближе к старшей.
Хелене писали женщины со всей Австралии и просили прислать крем.
За два года «Крем Валаз» принёс ей около двенадцати тысяч фунтов. Сто фунтов Томпсона на входе и двенадцать тысяч за два года: разница в сто двадцать раз.
На эти деньги Хелена переехала в новое помещение, на Коллинз-стрит, 243. Коллинз-стрит была одной из главных и самых респектабельных улиц Мельбурна. Ещё недавно официантка из «Зимнего сада» теперь принимала клиенток на одной из лучших улиц города.
Ей было около тридцати.
Специалисты из Европы
В 1905 году Рубинштейн отправилась в Европу. Цель поездки она объясняла с размахом: учиться уходу за кожей у «ведущих европейских специалистов».
Историк Рут Брэндон потом язвительно заметила, что этой поездкой, двухмесячным объездом европейских кожных клиник, всё специальное образование Рубинштейн и ограничилось. При этом на рекламных снимках она охотно позировала в белом лабораторном халате.
Но для дела поездка оказалась полезной. К ноябрю 1905 года она уже переехала в «Институт Валаз» на той же Коллинз-стрит, в доме 274.
Слово «институт» тоже было выбрано не случайно. Не салон красоты, не магазин, а почти научное учреждение. Клиентки приходили туда не краситься, а лечить и беречь кожу.
Вскоре вместе с сёстрами Хелена открыла «Массажный институт Валаз» в Сиднее и завела агентство в Новой Зеландии. От первого столика в «Зимнем саду» до Сиднея прошло меньше пяти лет. Дело, начатое со столика в чайной, вышло за пределы одного города и одной колонии.
Сто тысяч фунтов
К 1908 году Австралия стала ей тесной.
Мельбурнский салон Хелена передала Ческе. А сама в 1908 году уехала в Лондон, и, по данным биографов, увезла с собой сто тысяч фунтов, которые собиралась вложить в новое дело. Для женщины, которая лет за двенадцать до того сошла с парохода почти без денег и почти без английского, это была огромная сумма.
В Лондоне она открыла салон в Мейфэре, одном из самых дорогих районов города.
В том же году в её жизни случилось ещё одно событие. 28 июля 1908 года в лондонском бюро регистрации браков на Стрэнде Хелена Рубинштейн вышла замуж за Эдварда Уильяма Титуса, американского журналиста, уроженца Польши. От отцовского жениха-вдовца она когда-то сбежала на другой конец света. Мужа выбрала сама.
У них родились двое сыновей: Рой в 1909 году и Гораций в 1912-м. Младшего назвали так же, как звали её отца.
Париж и Нью-Йорк
Из Лондона семья перебралась в Париж. Там в 1912 году открылся ещё один салон Рубинштейн. Управлять им Хелена поставила другую сестру, Полину. Муж тем временем помогал ей с рекламными текстами для салонов: журналистское перо пригодилось и здесь. Сестринская сеть, начатая Ческой в Мельбурне, теперь работала уже на двух континентах.
Когда в Европе началась Первая мировая, Рубинштейн с мужем и сыновьями уехала из Парижа за океан. В Нью-Йорке она открыла салон, который потом станет первым звеном целой сети по всей Америке. Википедия и ряд справочников называют 1915 год, Австралийский биографический словарь и некоторые другие источники пишут о 1916-м.
Хелене было за сорок. Позади были Казимеж, Вена, Колрейн, чужой дом с хозяйскими сыновьями, поднос в «Зимнем саду», салоны в Мельбурне, Сиднее, Лондоне и Париже.
Впереди было всё остальное.
Две биографии
У Хелены Рубинштейн, по сути, две биографии. Одну она рассказывала сама, другую по крупицам собрали историки.
В первой есть заботливая мать и чудесный крем венгерского химика. Есть знакомства на пароходе, светская покровительница в Мельбурне, заём в 250 фунтов и салон на Элизабет-стрит. Всё красиво, всё складно, всё как в романе.
Во второй есть лавочник из Казимежа с восемью дочерьми и немолодой вдовец в женихах. Дядя-лавочник в овечьем городке и ссора с ним. Служба гувернанткой в чужой усадьбе. Подносы в чайной. Сто фунтов от управляющего чайной компанией. И крем, который стоил десять пенсов, а продавался за шесть шиллингов.
Даже имя в этих двух биографиях разное. В первой с самого начала живёт Хелена, европейская дама с безупречной кожей. Во второй до двадцати с лишним лет живёт Хая из Казимежа, старшая дочь лавочника, которой нашли жениха без её спроса.
Вторая биография куда менее гладкая. Зато в ней хорошо видно, что именно эта женщина умела. Замечать то, мимо чего проходили другие: обожжённые солнцем лица колрейнских дам, овечий ланолин под ногами, людей за столиками «Зимнего сада». И превращать это в дело.
Даже её возраст остался загадкой. Справочники до сих пор спорят, родилась она в 1870-м или в 1872-м. Австралийский биограф заметил, что под конец жизни Рубинштейн называла себе девяносто четыре года, и добавил: возможно, наконец-то честно.
Чем она стала
Из нью-йоркского салона выросла компания Helena Rubinstein Incorporated, одна из первых по-настоящему международных косметических компаний. Сама Хелена стала одной из самых богатых женщин своего времени.
Всю жизнь она соперничала с другой королевой косметики, Элизабет Арден, и однажды сказала о ней: «С её упаковкой и моим продуктом мы могли бы править миром».
Ей приписывают и другую фразу, которую повторяют до сих пор: «Нет некрасивых женщин, есть только ленивые».
Хелена Рубинштейн умерла 1 апреля 1965 года в Нью-Йорке. Если верить дате 25 декабря 1872 года, ей было девяносто два.
Марка с её именем существует и сегодня.
Баночка в чемодане
Если сложить эту жизнь в одну строку, получится длинная цепочка. Улица Широкая в краковском Казимеже. Восемь сестёр и отец, который нашёл старшей богатого вдовца. Отказ. Вена. Пароход, на котором Хая стала Хеленой.
Потом Колрейн: дядина лавка, овцы, ветер и местные дамы, которые завидовали её коже. Ссора. Гувернантка. Официантка в «Зимнем саду». Столик, за которым управляющий чайной компании, художник и печатник выслушали её и поверили.
Сто фунтов. Этикетка. Крем за десять пенсов, который продавался за шесть шиллингов. Коллинз-стрит. Лондон, Париж, Нью-Йорк.
А в самом начале этой цепочки стоят несколько баночек крема, которые девушка из Кракова зачем-то положила в чемодан, уезжая на другой конец света. Кто на самом деле сделал тот крем, уже не узнать. Но именно с них всё и началось.
