В 1834 году в Нью-Йорке тридцатитрёхлетний разорившийся торговец из Филадельфии шёл по своим делам и заметил вывеску Роксберийской каучуковой компании. У компании здесь был склад с магазином. Он зашёл.
Про каучук тогда писали все газеты. Из него делали непромокаемые плащи, галоши, чехлы для повозок и новинку, которую очень хвалили: надувной спасательный пояс. Покупатель повертел пояс в руках, заплатил и унёс его домой.
Дома он разобрал трубку и понял, что она сделана плохо. Воздух через неё качать неудобно, держит она его ненадёжно. Через какое-то время он вернулся в тот же магазин с собственной трубкой и предложил компании купить улучшение.
Агент компании посмотрел на трубку и, как пишут биографы, сразу понял, что перед ним человек с головой. Но покупать ничего не стал. Вместо этого он завёл разговор, которого посетитель никак не ждал. Компания на грани краха, сказал агент. И беда вовсе не в трубках.
Посетителя звали Чарльз Гудьир. Почти через сорок лет после его смерти его фамилию напишут на шинах, которые будут ездить по всему свету. А в тот день у него не было ни денег, ни дела, ни даже уверенности, что вечером он вернётся домой, а не в тюрьму за долги.
Пуговицы и стальные вилы
Чарльз Гудьир родился 29 декабря 1800 года в Нью-Хейвене, штат Коннектикут. Отца звали Амаса. Семья вела род от одного из первых поселенцев Нью-Хейвена и этим очень гордилась. Чарльз был старшим из шести детей.
Отец был человеком изобретательным и беспокойным. Когда Чарльз был ещё мальчиком, Амаса занялся пуговицами и перевёз семью в Ногатак, деревню на речке километрах в тридцати от Нью-Хейвена. Там была вода, а значит, было чем крутить станки. Делали перламутровые пуговицы и металлические, потом добавились ложки, косы и даже часы.
Но главной гордостью отца стали вилы. До него сенные и навозные вилы ковали деревенские кузнецы из сырого железа, тяжёлые и неуклюжие. Амаса придумал вилы из пружинной стали: лёгкие, упругие, прочные. И получил на них патент.
Покупать их никто не хотел. Фермеры смотрели на тонкие блестящие зубья и не верили, что такая вещь выдержит работу. Отцу приходилось уговаривать хозяев взять вилы даром, лишь бы те попробовали и сказали, как они. Чарльз потом вспоминал те дни, когда отец радовался, что хоть кто-то согласился взять подарок.
Прошло несколько лет, и стальные вилы разошлись по всей округе, а потом и по стране. Других в лавках почти не спрашивали. Урок сын запомнил на всю жизнь: новую вещь сначала не берут даже бесплатно, а потом без неё уже не могут.
Чешуйка с бутылки
Мальчик рос книжным, серьёзным и упрямым. Биографы в один голос пишут, что в юности он думал стать священником. Не вышло: отцовское дело держало дома, и уехать учиться на пастора было не на что и некогда.
Ещё школьником он однажды взял в руки тонкую чешуйку каучука, отслоившуюся от бутылки. Индейцы Бразилии делали такие бутылки из сока деревьев, и они попадали в Америку как диковинка. Чешуйка была тонкой и тянулась.
«Мне пришло в голову, что из этого вышла бы очень полезная ткань, если бы её можно было сделать везде одинаково тонкой и если бы она не слипалась в сплошной ком, как она слиплась у меня от тепла и давления руки», — рассказывал Гудьир много лет спустя.
Тогда он, конечно, ничего с этой мыслью не сделал. Но запомнил.
Ученик в Филадельфии
Лет в семнадцать Чарльз уехал в Филадельфию учиться скобяному делу. Четыре года он служил учеником в торговой фирме: замки, гвозди, инструменты, счета, поставщики. В двадцать один вернулся в Коннектикут и стал компаньоном отца. Фирма так и называлась: «Амаса Гудьир и сын».
В августе 1824 года он женился на Клариссе Бичер. Они ходили в одну церковь. Кларисса оказалась женщиной терпеливой и стойкой, и ей это очень пригодится.
Дело шло хорошо, особенно вилы. В 1826 году молодые переехали в Филадельфию, и Чарльз открыл там скобяной магазин. Товар шёл в основном из отцовской мастерской.
По тем временам это была дерзость. Почти весь скобяной товар в Америке был привозной, из Англии, и покупатели не доверяли местным изделиям. Магазин Гудьира называют первым в стране, где торговали скобяными товарами американского производства. Сначала на него смотрели с недоверием. Потом привыкли, и дела пошли так, что, по словам биографов, молодой хозяин уже считал себя будущим богачом.
Покупатели с Юга
Зимой 1829 года и весной 1830-го Чарльз слёг. Желудок болел так, что он подолгу не вставал с постели. Эта болезнь потом не отпускала его до конца жизни.
А следом пришла беда в делах. Фирма торговала широко, в разных штатах, особенно на Юге, и охотно отпускала товар в кредит. В 1830 году южные торговые дома один за другим перестали платить. Денег, которые фирма ждала, не пришло. Платить своим поставщикам стало нечем.
Какое-то время Гудьиры держались: кредиторы давали отсрочки. Потом всё кончилось. Фирма отдала кредиторам всё, что имела, вместе с патентами на свои изобретения. Те самые стальные вилы, которые фермеры когда-то не брали даром, теперь приносили деньги чужим людям.
Был выход, которым пользовались многие: объявить себя банкротом по закону и разом закрыть долги. Чарльз отказался. Отчасти из совести, отчасти потому, что банкротство отняло бы у него права на изобретения, которые он ещё не закончил. Решение оказалось тяжёлым. Следующие десять лет его снова и снова сажали в долговую тюрьму.
Тюрьма для должника в те годы была делом обычным. Человек сидел, пока кто-нибудь не заплатит за него или кредитор не сжалится. Гудьиру попадались незлые тюремщики. Ему разрешали держать в камере верстак и инструменты, и не раз он зарабатывал там столько, что мог послать хлеба жене и детям. Под арестом он довёл до ума одно своё изобретение и какое-то время кормил семью с его продажи.
«Мои надежды на конечный успех в жизни ни разу не изменились, и ни на минуту я не падал духом», — писал он потом о тех годах.
Вот таким человеком он и стоял в 1834 году перед агентом Роксберийской компании в Нью-Йорке. Без денег, без дела, с больным желудком и с самодельной трубкой для спасательного пояса.
Двадцать тысяч долларов в земле
Агент рассказал ему то, чего не писали газеты.
Каучуковая лихорадка в Америке только что достигла пика. Под Бостоном старший мастер фабрики лакированной кожи по фамилии Чаффи придумал растворять каучук в скипидаре, добавлять сажу для цвета и намазывать на ткань. Получалась блестящая непромокаемая материя. Под это изобретение в Роксбери собрали каучуковую компанию, и капитал её рос как на дрожжах. По всей Новой Англии открывались новые фабрики. Не вложиться в каучук считалось почти глупостью.
Осенью и зимой компания наделала горы галош, плащей и чехлов, и всё это прекрасно раскупили. А летом товар начал таять. Галоши расползались в липкую массу. Плащи склеивались. Покупатели несли всё обратно.
Только возвращённого товара набралось на двадцать тысяч долларов. Пахла эта каша так, что её пришлось закопать в землю.
Беда была не в трубках и не в клапанах. Беда была в самом каучуке. Он размягчался уже при тридцати восьми градусах тепла, на летнем солнце, а на морозе твердел, как железо. Чехлы для повозок на солнце липли, на холоде становились жёсткими. Новые добавки пробовали, новые машины ставили, а вещи всё равно таяли. Хуже всего было то, что проверка занимала год: надо дождаться и лета, и зимы, чтобы понять, выживет товар или нет. Остановишь фабрику, разоришься наверняка. Продолжишь работать, и вся зимняя продукция может растечься у тебя на руках к июлю.
Агент сказал Гудьиру, что тратить время на мелкие улучшения незачем. Пусть лучше найдёт способ сделать каучук, который выдержит летнюю жару. За такой секрет, по его словам, компания отдала бы почти любые деньги.
Гудьир ушёл, думая только об этом. Он был уверен, что раз люди уже вложили в каучук огромные деньги, главные трудности давно позади. Оказалось, что не позади, а впереди. Позже он признавался, что ему очень помогло незнание того, что его ждёт.
Он вернулся в Филадельфию. И почти сразу его снова арестовали за долги.
Скалка и мраморная доска
На этот раз его не держали в камере. Ему велели жить в так называемых тюремных границах: должник мог ходить по улицам, но только в пределах отведённой черты вокруг тюрьмы. Шаг за черту, и снова за решётку.
Там, в маленьком доме в Филадельфии, зимой 1834–1835 года, Гудьир расплавил свой первый фунт каучука.
Удача была в одном: сырой каучук после краха компаний почти ничего не стоил. Его везли из Бразилии чуть ли не вместо балласта, и фунт стоил несколько центов. Опыты можно было ставить, пока находились пять центов и огонь в очаге.
Он грел каучук над домашним огнём, мял его руками, раскатывал по мраморной доске скалкой, которую дала ему жена.
«Пальцы для этого дела лучше любой машины той же силы, — писал он потом. — Другой силы у меня первые два года и не было. Ими я перемешал и перемял много сотен фунтов каучука».
Получались листы, на вид не хуже привозных. Приятель из Нью-Хейвена, Ральф Стил, поверил и дал ему денег. Гудьир наделал несколько сотен пар галош, красивых, с тиснёным узором. Помня про беду Роксбери, продавать их сразу не стал и убрал до лета.
Тем временем он решил, что виноват скипидар, в котором растворяют каучук. И раздобыл несколько бочек жидкого сока, который не смешивали ни со скипидаром, ни с дымом.
Его работник, ирландец по имени Джерри, решил опередить хозяина. Пока того не было, он окунул в бочку свои рабочие штаны. Утром Джерри с гордостью показал хозяину блестящие, будто прорезиненные штанины: мол, секрет найден, и ирландец оказался изобретательнее янки. Потом сел работать к огню. А когда попробовал встать, понял, что прилип к сиденью, а ноги склеились между собой. Из штанов его вырезали ножницами.
Вокруг смеялись. Но Гудьир сделал из этого серьёзный вывод: липкость сидит в самом каучуке, растворитель тут ни при чём.
А в июне пришла жара. Галоши, убранные до лета, все до одной превратились в мягкую вонючую массу. Приятель, давший денег, больше не дал ничего.
Комната на Голд-стрит
Шёл второй год опытов. Терпение друзей кончилось, деньги тоже. Гудьир отвёз семью в деревню, где жить было дешевле. Чтобы заплатить за жильё, Кларисса рассталась с полотном, которое сама напряла. Мебель он ещё раньше продал в Филадельфии. А сам поехал в Нью-Йорк искать людей, которые ещё верят в каучук.
Нашлись двое старых знакомых. Один, Джон Секстон, пустил его в комнату на Голд-стрит. Другой, аптекарь Сайлас Карл, стал отпускать ему химикаты в долг.
Гудьир смешивал каучук с магнезией и варил смесь в воде с негашёной известью. Липкость с поверхности ушла. Листы получились гладкие, плотные, красивые. Осенью 1835 года за них дали награды на ярмарках нью-йоркских ремесленных обществ, в газетах писали похвалы. Гудьир взял патент, наделал товара, продал его и решил, что победил.
Через несколько недель выяснилось, что хватает капли слабой кислоты, яблочного сока или разбавленного уксуса. Кислота разъедала известь, и под ней снова показывался липкий каучук.
«Мало извести», — решил Гудьир. Стал сыпать больше. Руками такую смесь мять было уже нельзя, она разъедала кожу. В Гринвич-Виллидж, тогда ещё пригороде, его пустили к машинам на чужой мельнице. И он носил туда на плече галлонный кувшин извести со своей Голд-стрит, почти пять километров пешком. Известь съела каучук. Смесь крошилась в руках.
Следующий шаг подсказала случайность. Гудьир любил, чтобы вещи были красивыми, и всё время пытался украсить свою резину: печатал на ней узоры, покрывал бронзовой краской. Однажды он решил снять бронзу с куска ткани и капнул на неё азотной кислотой. Каучук потемнел. Решив, что кусок испорчен, Гудьир швырнул его в кучу обрезков.
Через день-два кусок не давал ему покоя. Он разыскал его в мусоре и рассмотрел внимательно. Там, где прошлась кислота, липкость исчезла совсем. Поверхность стала сухой и гладкой, как выделанная кожа.
Через неделю он уже делал тонкие листы, обработанные кислотой насквозь, кроил из них скатерти и фартуки. Нашёлся компаньон с деньгами, Уильям Баллард. Они сняли заброшенную каучуковую фабрику на Статен-Айленде и магазин на Бродвее.
В разгар подготовки Гудьир чуть не погиб. В тесной комнате, где он ставил опыты, набралось столько ядовитого газа, что он едва не задохнулся. Потом несколько недель лежал в горячке.
Не успели компаньоны толком наладить выпуск, как грянула биржевая паника. Баллард разорился, фабрику закрыли. Гудьир снова остался ни с чем.
Зонтик в залог
Дальше были месяцы, о которых он потом рассказывал без всякой жалости к себе.
Однажды на Статен-Айленде ему нечем было заплатить за паром до Нью-Йорка. Он оставил в залог перевозчику свой зонтик. Паромом тогда заправлял Корнелиус Вандербильт, которого потом вся Америка будет звать Коммодором и считать одним из первых богачей страны.
Однажды утром семья проснулась без крошки хлеба в доме и без единого цента. Гудьир сунул в карман вещицу, которой очень дорожил, и пошёл к ростовщику. По дороге он столкнулся с человеком, которому был должен и перед которым ему было особенно стыдно. Гудьир уже приготовился к упрёкам.
— Ну что, мистер Гудьир, чем я могу вам сегодня помочь? — весело спросил кредитор.
Сначала Гудьир решил, что над ним издеваются. Потом понял, что человек говорит всерьёз. И признался, что вышел утром добыть еды для семьи и что пятнадцать долларов в долг его очень бы выручили. Деньги тут же оказались у него в руке. До ростовщика вещица добралась только через пару недель.
Над ним уже смеялись открыто. В Нью-Йорке его считали помешанным на каучуке. Он и правда ходил с головы до ног в своей резине: и проверял её на себе, и показывал людям. Однажды одного его знакомого спросили, как узнать Гудьира на улице.
— Если увидите человека в резиновой шапке, резиновом шейном платке, резиновом сюртуке, резиновом жилете и резиновых башмаках, а в кармане у него резиновый кошелёк без единого цента, это он и есть, — ответил тот.
Сто пятьдесят почтовых мешков
Осенью 1836 года, снова на занятые деньги, Гудьир сложил лучшие образцы в саквояж и поехал один туда, где всё начиналось, в Роксбери. Великая компания к тому времени лопнула, фабрика стояла пустая.
Но Чаффи, тот самый мастер, с которого началась американская каучуковая лихорадка, сдаваться не хотел. Он встретил Гудьира как родного, посмотрел образцы, подбодрил и пустил его к простаивающим огромным машинам.
Ненадолго всё наладилось. Кислотным способом Гудьир делал галоши, чехлы для роялей, ткани для экипажей, продавал права на свои патенты. За год заработал четыре или пять тысяч долларов. Семья снова была рядом.
А потом пришёл заказ, который должен был всё решить. Почтовое ведомство заказало ему сто пятьдесят почтовых мешков из прорезиненной ткани.
Гудьир раструбил о заказе всем знакомым. Пусть все увидят, на что способна его резина. Мешки вышли на загляденье: гладкие, блестящие, ладные, непромокаемые. Он развесил их по всей фабрике и звал людей посмотреть. Люди приходили, хвалили, поздравляли.
Было лето. Гудьиру нужно было на месяц уехать, и мешки остались висеть на фабрике. Когда он вернулся, мешки размякли, бродили, отваливались от ручек и воняли.
Кислота обрабатывала только поверхность. Тонкая ткань держалась, а всё, что толще, под твёрдой коркой оставалось прежним липким каучуком. Вслед за мешками начали гнить спасательные пояса и подушки, сделанные тем же способом, и покупатели понесли их обратно. Всё, что можно было продать, ушло с молотка в уплату долгов. Гудьир опять остался нищим, а на его руках к тому времени была уже большая семья и старики-родители.
Теперь отговаривали все: друзья, братья, жена. Четыре года такой жизни, разве мало? Кто хоть раз заработал на каучуке? Почему не вернуться в скобяную торговлю, где у него всё когда-то получалось?
«Мне частенько напоминали, что я в любой момент могу поправить свои дела, вернувшись к скобяной торговле», — вспоминал он.
Он не вернулся.
Сера и сон
Ещё в месяцы недолгого успеха он взял к себе работника, Натаниэля Хейворда, бывшего мастера прогоревшей каучуковой фабрики в Вобёрне под Бостоном. Хейворд втирал в каучук немного серы или посыпал ею поверхность и сушил на солнце. Объяснить, откуда взял такой способ, он толком не мог. Говорил, что это пришло ему во сне.
Получалось почти то же, что у Гудьира с кислотой: поверхность переставала липнуть. Гудьир купил у Хейворда патент за небольшие деньги. Биограф Джордж Айлз потом назовёт это лучшей сделкой в его жизни.
Он чувствовал, что сера имеет над каучуком какую-то власть. Только какую? Он смешивал каучук с серой помногу и понемногу, держал на солнце, подносил к огню. Месяцами разгадка ускользала.
Кухня в Вобёрне
В 1839 году Гудьир жил с семьёй в Вобёрне, городке под Бостоном. Как-то раз у него на кухне собрались брат и ещё несколько человек, разбиравшихся в каучуковом деле. Гудьир, как обычно, горячо рассказывал про свои опыты, держа в руке кусок смеси каучука с серой. И кусок коснулся раскалённой печки.
Обычный каучук от такого жара растёкся бы мгновенно. Этот не растёкся. Он обуглился, как обугливается кожа, но ни одного липкого места на нём не было.
Позже в своей книге Гудьир описал этот вечер сдержанно, в третьем лице, как привык писать о себе. Образец, «неосторожно поднесённый к горячей печке, обуглился, как кожа». Он пытался показать это брату и остальным, но никто, кроме него самого, не счёл это достойным внимания. Слишком часто он раньше прибегал к ним с очередным «открытием».
Его дочь запомнила, что было дальше.
«Я входила и выходила из комнаты и мельком заметила кусочек резины, который отец держал у огня. Он был необычно оживлён каким-то открытием. Он прибил этот кусочек гвоздём снаружи у двери, на сильном морозе. Утром внёс его в дом и торжествующе поднял повыше. Резина была такой же гибкой, как вечером», — рассказывала она.
Каучук, который не таял от жара и не дубел на морозе. То, чего не добились ни в Роксбери, ни на других фабриках Новой Англии, лежало у него на ладони. Гудьиру было тридцать восемь.
Случайностью он это не считал до конца жизни. «Признаю, что эти открытия не были плодом научного химического исследования. Но не согласен считать их тем, что обычно зовут случайностью. Это результат самого пристального труда и наблюдения», — писал он.
Ещё пять лет
Самое трудное, как ни странно, было впереди. Нужно было понять, сколько класть серы, при какой жаре и сколько часов держать смесь, чтобы она не обуглилась и не вздулась пузырями. Никто в округе в его открытие не верил.
Он пёк резину в духовке, дождавшись, пока жена вынет хлеб, и сидел возле неё до глубокой ночи. Подвешивал куски над носиком кипящего чайника. Закапывал в горячий песок и золу. Просился на соседние фабрики: пустите после смены к печи или к паровому котлу.
Жила семья на то, что давали соседи. Один платил за них мяснику, другой присылал муку. Однажды, когда ему не на что было купить каучука и серы, Гудьир собрал школьные учебники своих детей и продал их за пять долларов.
Перелом пришёл в Нью-Йорке. Братья Уильям и Эмори Райдер посмотрели образцы, поверили и взялись его поддерживать. Потом помог Уильям Де Форест, родственник Гудьира по браку и богатый суконный фабрикант. С тех пор семья уже не сидела без хлеба.
15 июня 1844 года Чарльз Гудьир получил американский патент номер 3633. Ему было сорок три года. Способ потом назовут вулканизацией, в честь римского бога огня Вулкана.
Шины с чужой фамилией
Богатым он так и не стал. Права на свой способ продавал дёшево, потому что всегда нуждался в деньгах. Годами судился с теми, кто пользовался его открытием без спроса. Уехал в Европу показывать резину там, устраивал большие выставки в Лондоне и Париже. В 1855 году его, уже известного изобретателя, ещё раз посадили в долговую тюрьму, теперь в Европе. Это заключение стало для него последним.
Чарльз Гудьир умер 1 июля 1860 года в Нью-Йорке, в гостинице на Пятой авеню. Ему было пятьдесят девять. После него остались долги примерно на двести тысяч долларов.
Сам он о деньгах писал без обиды. «Выгоды жизненного пути не стоит мерить одними долларами и центами, как это слишком часто делают. Человек вправе сожалеть, когда он сеет и никто не жнёт», — писал он в своей книге о каучуке.
В 1898 году, почти через сорок лет после его смерти, в Акроне, штат Огайо, Фрэнк Зайберлинг основал шинную компанию и назвал её в честь Гудьира: Goodyear Tire & Rubber. Сам изобретатель к ней никакого отношения не имел: его к тому времени давно не было в живых. Зайберлинг просто взял фамилию человека, который научил резину не таять на жаре и не дубеть на морозе.
Начиналось всё с плохой трубки для спасательного пояса, скалки жены и галош, растёкшихся в июньскую жару. А кончилось тем, что фамилию разорившегося торговца из Филадельфии и сегодня можно прочитать на колёсах по всему миру.
