Ателье «Силуэт» доживало последнюю неделю.
Нина Петровна вынесла на улицу два мешка лекал, отдала соседям из парикмахерской манекен и добралась наконец до дальнего шкафа в подсобке — того, который не открывали годами.
Там висел чехол.
Она знала, что в нём. Знала все тридцать лет.
Свадебное платье, атлас с кружевной вставкой по лифу, заказ от мая девяносто четвёртого. Бумажная бирка на шнурке: «Кораблёва В. С.». Оплачено полностью. Не забрано.
Заказчицу Нина Петровна помнила отчётливо.
Тонкая девочка лет двадцати двух, с косой, уложенной вокруг головы. Приходила на три примерки и каждый раз стояла перед зеркалом молча, повернув голову чуть в сторону, будто боялась спугнуть.
Один раз она сказала:
— Нина Петровна, а можно вставку поуже? А то я в ней какая-то не своя.
Вставку сделали уже.
На четвёртую примерку девочка не пришла. И на пятую. И вообще больше не пришла никогда.
Нина Петровна три раза приносила платье домой, чтобы отдать в комиссионку или перешить, и три раза везла обратно. Потом просто повесила его в шкаф в подсобке и перестала об этом думать.
Точнее, думала. Просто перестала себе в этом признаваться.
В четверг, когда до закрытия оставалось два дня, дверь ателье звякнула.
Вошла молодая женщина в джинсовой куртке, с мокрым зонтом в руке.
— Здравствуйте, — сказала она. — Мне сказали, вы ещё работаете. Мне нужно платье. Оно должно быть у вас.
Она положила на стол мятую квитанцию, разглаженную ладонью.
— Заказ на фамилию Кораблёва. Девяносто четвёртый год.
Нина Петровна взяла квитанцию и посмотрела на женщину.
Той было лет двадцать пять. И это была не та девочка с косой. И не она, постаревшая на тридцать лет.
— Вы кем ей приходитесь? — спросила Нина Петровна.
— Дочь, — сказала женщина. — Я Валя. Меня в её честь назвали.
Она села на стул для примерок, не дожидаясь приглашения.
— Мама умерла в марте. Мы квартиру разбирали, и я эту бумажку нашла в её коробке с документами. Между свидетельством о рождении и трудовой.
Нина Петровна ушла в подсобку и вынесла чехол.
Молния пошла тяжело, металл за тридцать лет прикипел. Атлас внутри был чуть желтее, чем должен быть, но кружево держалось, и швы держались, и ни одной моли.
— Ой, — сказала Валя.
И больше ничего не сказала минуты полторы.
— Она мне никогда про это не рассказывала, — выговорила она наконец. — Ни разу. Я думала, папа у неё первый и единственный.
— А он не первый?
— Он второй. Она за него в девяносто седьмом вышла. А про девяносто четвёртый — ни слова.
Нина Петровна расправила подол и повесила платье на плечики.
— Я не знаю, что там у неё случилось, — сказала она. — Она мне не докладывала, а я не спрашивала. Пришла на три примерки, а на четвёртую нет. Это ателье, деточка. Тут иногда просто не приходят.
Валя провела рукой по кружеву.
— А почему вы его не выбросили?
Нина Петровна помолчала.
— Оно оплачено, — сказала она. — Полностью, до копейки. Значит, чужое. Выбросить чужое оплаченное платье я не могу.
Она подумала и добавила:
— И потом. Она же его так и не надела ни разу.
Валя встала.
— Меряйте, — сказала Нина Петровна. — Раз уж пришли.
Платье село так, будто его тридцать лет назад шили именно на эту фигуру. В плечах чуть свободно, а в талии как влитое.
Нина Петровна взяла с подоконника коробку с булавками — единственную вещь, которую ещё не собрала.
— В плечах уберём, — сказала она. — Приходите в субботу. В воскресенье меня тут уже не будет.
— Вы же закрываетесь.
— Закрываюсь, — согласилась Нина Петровна. — Один заказ доделаю и закроюсь.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
