Правило появилось само собой, и никто его вслух не устанавливал.
— Оленька, только не в четверг, — сказала Тамара Ивановна в первый раз. — В четверг я занята.
Оля тогда не придала значения. Мало ли у человека дел.
Но потом было «не в четверг» во второй раз, в пятый, в двадцатый. Свекровь легко звала на выходные, спокойно принимала по вторникам, сама приезжала к внуку в среду с пирогом. А четверг был закрыт наглухо, без объяснений.
— Мам, а что у тебя по четвергам? — спросил как-то Костя, её сын.
— Дела, Костик.
— Какие?
— Свои.
Оля перебрала в голове всё, что перебирают в таких случаях. Мужчина. Церковь. Врач, о котором не хотят рассказывать. Подруга, которую в семье не любят. Однажды ей пришла мысль обиднее прочих: может, свекровь просто устала от них и оставила себе один день, в который никто не позвонит и не приедет.
Четыре года так и было.
А в тот четверг Оля оказалась в двух кварталах от её дома, с пакетом абрикосов, и позвонила предупредить.
Свекровь не взяла трубку.
Оля позвонила ещё раз. Потом ещё. Тамаре Ивановне семьдесят два, она гипертоник, и телефон при ней всегда.
Оля дошла до подъезда за семь минут.
В квартире не открыли. Она постояла, послушала тишину за дверью, спустилась вниз и уже набирала мужа, когда увидела свекровь.
Тамара Ивановна шла от арки к подъезду. В хорошем плаще, в платке, который надевала только «на выход», с двумя тяжёлыми сумками, и шла медленно, как ходят, когда несут больше, чем могут.
Она подняла глаза и увидела невестку.
И Оля впервые в жизни увидела, как её свекровь испугалась.
— Ты почему здесь?
— Я звонила. Вы не брали. Я испугалась.
— Телефон в сумке, — сказала Тамара Ивановна. — Не слышу я его оттуда.
Оля молча забрала у неё одну сумку. Та оказалась неожиданно тяжёлой: постельное бельё, упаковки с подгузниками для взрослых, две банки детского пюре, коробка с лекарствами.
Они поднялись на третий этаж и сели на кухне.
— Ну спрашивай, — сказала свекровь.
— Кто она?
— Валентина Фёдоровна. Ей девяносто один. Лежачая.
— Кем она вам приходится?
Тамара Ивановна долго вытирала руки полотенцем, хотя они были сухие.
— Никем.
А потом рассказала.
Шестьдесят восьмой год, ей двадцать три, на руках Костя, шести месяцев. Ушла от мужа ночью, в тапках, в подъезд к чужим людям, потому что идти было некуда, а к родителям в деревню — стыдно.
Валентина Фёдоровна работала кастеляншей в общежитии, где Тамара тогда мыла лестницы. Она увела молодую с ребёнком к себе и держала у себя одиннадцать месяцев. Не за деньги. Денег у Тамары не было вообще.
— Она мне тогда сказала: поживи, пока не встанешь на ноги. И ни разу за одиннадцать месяцев не спросила, когда я съеду.
Потом Тамара Ивановна получила комнату, вышла замуж второй раз, вырастила сына, вышла на пенсию. Они с Валентиной Фёдоровной поздравляли друг друга по праздникам.
А четыре года назад та слегла.
— У неё сын в Норильске. Он деньги шлёт. Но деньгами кровать не перестелешь.
Оля сидела и считала. Дорога через весь город с двумя пересадками. Полтора часа туда, полтора обратно. Постирать, перестелить, накормить, помыть, обработать спину. Каждый четверг. Четыре года. Женщине, которой семьдесят два.
— А почему нельзя было сказать?
— Потому что Костя начнёт: «мам, тебе самой уже», «мам, найми кого-нибудь», «мам, ты себя не жалеешь». И будет прав. И я тогда не смогу поехать.
— А вы наняли бы? Если бы деньги.
— Нанимала, — спокойно сказала Тамара Ивановна. — Первый год. Женщина хорошая, ответственная, приходила три раза в неделю. Валентина Фёдоровна её ни разу по имени не назвала. А меня зовёт Томочкой. Ей девяносто один, Оля. Ей уже не сиделка нужна.
В следующий четверг Оля поехала с ней.
Она думала, что будет тяжело от вида чужой немощи. Оказалось тяжело от другого: от того, как старая женщина в чистой комнате повернула голову на звук ключа и сказала в потолок, до того как их увидела:
— Томочка, ты?
Теперь ездят вдвоём, через четверг. Костя знает, ворчит, но возит их на машине — так дорога занимает двадцать минут вместо полутора часов.
Абрикосы, кстати, в тот день так и остались на кухне, в пакете у холодильника.
Оля вспомнила о них только через неделю. Свекровь сказала, что сварила из них варенье и отдала половину банок соседке, у которой внуки.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
