Первую открытку Сергей получил через месяц после свадьбы, на свой день рождения.
Обычная, с ромашками, из киоска у почты. Внутри — четыре строчки крупным, чуть наклонным почерком:
«Серёжа, с днём рождения. Здоровья тебе и терпения. Мы тебя любим. Толя».
Он тогда решил, что это описка. Или что открытку купили заранее, а подписал кто-то из родни.
На следующий год пришла вторая. Тот же почерк, та же подпись: «Толя».
Тестя Сергей никогда не видел. Анатолий Петрович умер за полтора года до того, как Сергей познакомился с Настей: инфаркт, шестьдесят один год, дома, вечером, при включённом телевизоре.
В доме о нём говорили спокойно и часто, как о живом: «папа всегда так делал», «папа бы посмеялся». На стене в большой комнате висела его фотография в свитере, с прищуром.
Спросить у тёщи Сергей не решался.
Ему казалось, что за этой подписью стоит что-то, чего ему, чужому в этой семье человеку, трогать нельзя.
Открытки приходили каждый год. К дню рождения, к Новому году, один раз — просто так, когда у него не пошли дела на работе: «Серёжа, ничего. Всё выправится. Толя».
Он складывал их в ящик стола, где лежали документы на машину.
За двенадцать лет накопилось двадцать девять штук.
А на семьдесят пятый день рождения тёщи собралась вся семья: дочери, зятья, внуки, соседка Галина Ивановна с наливкой. После второго тоста Нина Васильевна ушла на кухню ставить чайник, и Сергей пошёл за ней.
Он взял полотенце, вытер руки, которые вытирать было не нужно, и спросил.
— Нина Васильевна. А почему «Толя»?
Тёща поставила чайник и повернулась к нему.
— Я думала, ты раньше спросишь, — сказала она. — Настя мне все двенадцать лет говорила: спроси у него сам, а то он стесняется.
Она села за стол и стала рассказывать.
В семье все открытки всегда подписывал он. Всегда. Тридцать восемь лет.
У Нины Васильевны почерк был мелкий и, как она сама считала, некрасивый: она в юности училась в бухгалтерском техникуме и писала цифрами быстрее, чем словами. А у Анатолия Петровича почерк был крупный, наклонный, с завитком на «б».
Он покупал открытки заранее, пачками, в киоске у почты. Подписывал вечером, за кухонным столом, отодвинув чашку. Дочерям, племянникам, сёстрам, соседям, женщине из бухгалтерии, у которой не было родни.
— Он говорил: человека надо поздравить руками, — сказала тёща. — Не по телефону.
Он умер в ноябре. А в декабре у младшей дочери был день рождения.
Нина Васильевна пошла в тот же киоск и купила открытку. Села за тот же стол. И поняла, что не может написать «мама».
— Понимаешь, — сказала она, — они всю жизнь получали от него. Тридцать восемь лет. И я подумала: пусть хоть в этом ничего не меняется.
Она достала из серванта коробку из-под обуви.
В коробке лежали его письма из армии, его записки жене, его подписи на старых фотографиях. Сверху — стопка листов в клетку, исписанных одной и той же строчкой.
Она училась писать его почерком.
Полгода, по вечерам, пока не стало похоже.
— Первые два года дочери, наверное, догадывались. Но никто ни разу не сказал вслух. А потом привыкли, как привыкают ко всему.
— А я откуда взялся? — спросил Сергей.
— А ты женился на Насте.
Она посмотрела на него совершенно спокойно.
— Он бы тебя поздравил. Значит, надо было поздравить.
Сергей сидел на кухне, где тридцать восемь лет подписывали чужие праздники, и понимал, что все эти двенадцать лет его принимали в семью человеком, которого он никогда не встречал.
— Нина Васильевна. А можно я в следующий раз сам вам открытку подпишу?
— Так подписывай, — сказала она. — Кто тебе не даёт.
В том году на её день рождения пришла открытка, купленная в том же киоске у почты.
Внутри было написано крупным наклонным почерком, старательно и не очень похоже:
«Мама, с днём рождения. Здоровья и терпения. Мы вас любим. Серёжа».
Она поставила её на сервант, рядом с фотографией в свитере.
И на вопрос соседки, откуда открытка, ответила коротко: «От сына».
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
