Воскресенье через одно
У Брусникиных борщ варили по воскресеньям, и варили его по очереди. Нечётное воскресенье месяца принадлежало Платону, чётное Агнии. Если в месяце выпадало пять воскресений, пятое считалось ничейным, и тогда ели пельмени из магазина, потому что договориться, чья очередь, за тридцать шесть лет брака так и не получилось.
Платону Брусникину исполнялось шестьдесят два. Он вырос в станице на Кубани, тридцать четыре года отработал водителем междугороднего автобуса и до сих пор, проезжая на своей старой «Ниве» мимо остановки, по привычке притормаживал, если там кто-то стоял. Агнии было пятьдесят девять, она родилась в сибирской деревне под Канском и всю жизнь преподавала географию в школе через дорогу от дома.
Жили они в областном городе на Волге, в двухкомнатной квартире на пятом этаже панельного дома. Платон любил говорить, что поселились они ровно посередине между Кубанью и Сибирью, чтобы никому не было обидно.
— Не посередине, — каждый раз поправляла Агния. — До Канска отсюда в три раза дальше, чем до твоей станицы.
— Значит, мне обиднее, — отвечал Платон. — Я ближе к дому, а живу не дома.
Борщу Платона научила мать, когда ему было четырнадцать. Он стоял на табуретке у газовой плиты, а она за его плечом командовала. Свинина только на рёбрах, иначе бульон пустой. Свёклу тушить отдельно, на сковороде, с ложкой уксуса и ложкой сахара, чтобы цвет держала и не уходила в бурое. Сладкий перец, помидоры из банки, картошка кубиком, а не соломкой. А в самом конце главное: кусок старого сала затолочь в деревянной ступке с чесноком и укропом до белой пасты, опустить в кастрюлю, накрыть крышкой и не трогать пятнадцать минут.
Ступку Платон привёз из станицы, когда женился. Тёмная, тяжёлая, из груши, с трещинкой по краю, которую мать когда-то стянула медной проволокой. Ею пользовался только он, и только для сала.
Агнию учила бабушка Фёкла, и учила по-другому, без табуретки и без команд. Бабушка просто варила, а Агния смотрела. Говядина на мозговой косточке. Свёклу целиком, в кожуре, в русскую печь, на всю ночь, а утром её чистили, и она была сладкая, как пастила. Капуста наполовину свежая, наполовину квашеная из кадки. Кислили борщ не уксусом, а брусничной водой, той, что стоит над мочёной брусникой в трёхлитровой банке. И никакого чеснока.
— Чеснок дух перебивает, — говорила бабушка Фёкла. — Борщ должен пахнуть борщом, а не дракой.
Русской печи в панельном доме не было, свёклу Агния пекла в духовке, завернув в фольгу. Брусники каждую осень брала у знакомой на рынке ведро, мочила сама и держала банку в кладовке за картошкой. Банка была святая. Брусничную воду из неё отливали только на борщ.
Оба борща были хорошие. Это признавали все, кроме самих Брусникиных.
Каждое нечётное воскресенье Агния садилась за стол, пробовала первую ложку, и лицо у неё делалось такое, будто она поставила ученику тройку и теперь жалеет, что не двойку.
— Сало плавает, — говорила она. — И чесноком на весь подъезд. Прасковья Ивановна опять спросит, кого мы тут выгоняем, вампиров или тараканов.
Каждое чётное воскресенье Платон пробовал первую ложку и откладывал её, как будто она обожгла.
— Кислятина, — говорил он. — Капуста хрустит, как снег под валенком. Ты мне борщ сварила или салат?
После этого оба доедали тарелку до дна. Иногда брали добавку. Но вслух этого никто не обсуждал.
Свидетели
Выросшие в этой квартире дети давно перестали обращать внимание на воскресные прения. Ариадна, старшая, тридцати пяти лет, работала бухгалтером в управляющей компании и жила с мужем и сыном в соседнем микрорайоне, через два квартала. Каждое воскресенье они приходили к обеду. Младший, Тимофей, тридцати одного года, уехал в Нижний Новгород, чинил там холодильное оборудование для супермаркетов и приезжал раз в месяц-полтора.
— У меня в детстве было два борща и ни одного мнения, — говорил Тимофей. — Я боялся сказать, какой вкуснее. Думал, если выберу, родители разведутся.
— Глупости, — говорила Агния.
— Не разведёмся, — подтверждал Платон. — Мы из-за борща не разводимся. Мы из-за борща живём.
Муж Ариадны, Наум, появился в семье девять лет назад и первые полгода честно пытался понять правила. Он работал звукорежиссёром в городском Доме культуры, вёл там все утренники и все юбилеи и обожал любые конкурсы, жеребьёвки и голосования. В первое же своё воскресенье у Брусникиных он, ничего не зная, сказал Агнии, что борщ у неё изумительный, а через неделю сказал то же самое Платону. Оба посмотрели на него с подозрением.
— Ты уж определись, — сказал тогда Платон.
— Мне оба нравятся, — честно ответил Наум.
— Так не бывает, — сказала Агния.
Восьмилетний Добрыня, сын Ариадны и Наума, вопросом справедливости не мучился. Он ел оба борща со сметаной и чёрным хлебом, а дедушке с бабушкой по очереди говорил, что этот лучше. Дед за это давал ему двадцать рублей. Бабушка давала пряник. Добрыня считал, что устроился неплохо.
Ещё одним постоянным свидетелем была соседка по площадке, Прасковья Ивановна, семидесяти одного года. Двадцать восемь лет она отработала поваром в пионерском лагере на Волге, потом в санатории, и к чужой стряпне относилась как к экзамену, который сдают ей лично. По нечётным воскресеньям она стучала в дверь Брусникиных и спрашивала, не нужно ли кому чеснока, раз уж его тут и так на весь подъезд. По чётным приходила спросить, не скисло ли у Агнии чего, а то пахнет кисленьким. Платон уверял, что она просто приходит поесть. Прасковья Ивановна этого не отрицала.
— Я пробую, — говорила она. — Это разные вещи.
Спор на шестьдесят второй день рождения
В тот год день рождения Платона выпадал на воскресенье, на первое воскресенье ноября. Нечётное, то есть его. Всю неделю перед этим Агния ходила с загадочным лицом, и Платон был уверен, что она готовит подарок. Подарком оказалось другое.
За неделю до праздника, на обычном воскресном обеде, разговор опять съехал на борщ. Тимофей как раз был в городе, за столом сидели все, Прасковья Ивановна пришла «на минутку» и сидела уже второй час. Был чётный день, ели борщ Агнии.
— Кислятина, — сказал Платон, отложив ложку.
— Ешь, — сказала Агния.
— Ем, — сказал Платон и доел. Потом налил себе ещё полполовника и, как будто сам себе, проговорил: — А мой любой слепой отличит. С закрытыми глазами. Мамин борщ ни с чем не спутаешь.
— Это ты так думаешь, — сказала Агния.
— Это я так знаю.
— Ну давай проверим.
Она сказала это просто так, в шутку. Но Наум, который как раз намазывал горчицу на хлеб, замер с ножом в руке, и у него стало такое лицо, какое бывает у ведущего, когда ему наконец дали микрофон.
— Слепая дегустация, — сказал он. — Две одинаковые кастрюли. Номерков нет, хозяев не видно. Голосуют все, кроме поваров. Кто наберёт больше голосов, тот и прав. Раз и навсегда.
За столом стало тихо.
— Наум, не надо, — шёпотом попросила Ариадна.
— Надо, — сказал Платон.
— Надо, — сказала Агния.
Это был, кажется, первый за много лет случай, когда они согласились друг с другом.
Правила Наума
Правила Наум составил в тот же вечер и прислал в семейный чат одним длинным сообщением, с пунктами, как положение о конкурсе в Доме культуры.
Варят оба в субботу, накануне дня рождения, каждый на своей кухне. Своя кухня у Брусникиных была одна, поэтому Агния остаётся дома, а Платон уходит через площадку к Прасковье Ивановне. Прасковья Ивановна на это согласилась сразу, с условием, что ей потом нальют из обеих кастрюль.
Подглядывать запрещено. Заходить на чужую кухню запрещено. Задавать наводящие вопросы Добрыне запрещено, а подкупать его пряниками и деньгами запрещено вдвойне.
Кастрюли одинаковые. Тут помогла опять же Прасковья Ивановна. У неё на антресоли стояли две эмалированные кастрюли по шесть литров, белые с красной каёмкой по краю, купленные в один день в восемьдесят шестом году в универмаге, потому что брали по две в одни руки. Пользовалась она только одной, вторая так и простояла почти сорок лет в коробке.
— Как близнецы, — сказала она, когда сняла их с антресоли. — Только одна жизнь видела, а другая нет.
На ручки кастрюль Наум обещал повязать по ленточке, красную и синюю. Ленточки Ариадна нашла в шкатулке с нитками, остались от школьных бантов, ещё с её выпускного. Никаких бумажек и номеров. Кто под какой ленточкой, будет знать только Наум. Он запишет это на листке, запечатает листок в конверт, а конверт спрячет в морозилку, под пачку пельменей, «чтобы никто из заинтересованных лиц не добрался».
Голосуют фасолинами. У каждого гостя одна сухая фасолина, у каждой кастрюли кружка. Опустил фасолину в кружку той кастрюли, чей борщ вкуснее, и всё, переголосовать нельзя.
Повара сидят в торце стола, рядом, и не голосуют.
Победитель получает главное. Ариадна второй год собирала для Добрыни тетрадь семейных рецептов, от бабушкиных пирожков до папиных шашлыков, и страница «Борщ» в ней до сих пор была пустая, потому что никто не знал, чей туда вписывать. Победивший рецепт впишут. Проигравший признаёт это вслух, при свидетелях, и больше никогда не говорит «кислятина» или «сало плавает».
— А если ничья? — спросил в чате Тимофей.
— Ничьей не будет, — ответил Платон.
— Не будет, — написала Агния.
Суббота
В субботу к полудню весь пятый этаж знал, что у Брусникиных что-то затевается.
Платон начал переносить вещи к соседке с десяти утра. Сначала свиные рёбра в пакете из морозилки. Потом свою грушевую ступку, завёрнутую в кухонное полотенце, чтобы никто не видел. Потом банку помидоров. Потом пакет, в который Агния сразу же попыталась заглянуть, а он прижал его к груди и сказал: «Специи». Потом вернулся и забрал свой фартук, синий, в мелкую клетку.
Агния смотрела на эти переходы через площадку из-за двери, скрестив руки, и делала вид, что ей неинтересно.
— Ты бы ещё табуретку свою унёс, — сказала она.
— Унесу, если понадобится, — ответил Платон и ушёл.
У себя на кухне Агния закрыла дверь, чего не делала, кажется, никогда. Через дверь было слышно, как она двигает кастрюлю, включает духовку для свёклы, как стучит нож по доске. Потом стало подозрительно тихо, а потом раздался глухой ритмичный стук, будто кто-то толок что-то в ступке. Но ступка была у Платона за стенкой.
Добрыня, которого в субботу оставили у бабушки с дедушкой на весь день, ходил между двумя квартирами как челнок. Правило про наводящие вопросы он знал наизусть и очень им гордился. Когда бабушка спросила его, что дед режет, он ответил: «Нельзя говорить. Наум сказал». Когда дед спросил, что делает бабушка, он ответил то же самое. Пряник у бабушки он всё равно взял. Двадцать рублей у деда тоже. Ничего не рассказал ни там, ни там.
Один раз бабушка отправила его в кладовку.
— Принеси мне банку, — сказала она. — Ту, большую, что за картошкой стоит. Только аккуратно.
Добрыня принёс. Это была трёхлитровая банка с мочёной брусникой, и воды в ней над ягодами оказалось на два пальца, хотя бабушка ставила её в октябре полную. Агния подняла банку к окну, посмотрела на этот уровень и как-то странно прищурилась, но ничего не сказала. Отлила немного в чашку, а банку сама унесла обратно.
На кухне у Прасковьи Ивановны тем временем шла своя жизнь. Платон хозяйничал у её плиты с таким видом, будто это кабина его старого «Икаруса». Прасковья Ивановна сидела на табуретке у окна, вязала носок и делала вид, что не смотрит.
— Вы, Платон Ильич, свёклу на сковороде тушите? — спросила она.
— Тушу, — ответил Платон, не оборачиваясь.
— С уксусом?
— С уксусом.
— Ну-ну, — сказала Прасковья Ивановна и провязала ещё ряд.
Ближе к концу Платон зачем-то полез во внутренний карман своей старой вельветовой куртки, которую повесил на крючок у двери, достал оттуда маленький аптечный пузырёк тёмного стекла, из тех, в которых когда-то продавали настойку боярышника, и, повернувшись к соседке спиной, плеснул из него что-то в кастрюлю.
— Это что у вас такое? — спросила Прасковья Ивановна.
— Специя, — ответил Платон. — Мамина. Вам не положено.
Прасковья Ивановна посмотрела на пузырёк, потом на Платона, потом на свой носок. И почему-то улыбнулась, но ничего больше не спросила.
К пяти часам оба борща были готовы. Пахло на площадке так, что сосед с четвёртого этажа, поднимаясь домой, остановился на пятом и долго стоял, глядя на обе двери.
Кастрюли Наум принял лично, ровно в шесть, на площадке. Агнию и Платона он перед этим отправил на балкон в квартире Брусникиных и попросил закрыть за собой дверь. Перелил оба борща в одинаковые кастрюли с красной каёмкой, вымыв предварительно обе с содой, чтобы не осталось запаха родной посуды. Повязал ленточки. Записал на листке, заклеил конверт и при Ариадне торжественно сунул его в морозилку, под пачку пельменей.
Всё это он ещё и снимал на телефон, от первой до последней минуты.
— Зачем? — спросила Ариадна.
— Для протокола, — сказал Наум. — Твои родители тридцать шесть лет не могут договориться. Если что, они меня самого в этой морозилке заморозят.
Ночью обе кастрюли стояли на холодном балконе у Брусникиных. Платон дважды выходил туда подышать, Агния дважды проверяла форточку. Друг на друга они смотрели, как два участника, которые оба уверены, что жюри подкуплено.
Двенадцать фасолин
В воскресенье к двум часам за раздвинутым столом в большой комнате сидело четырнадцать человек. Стол накрыли старой клеёнкой в мелкий цветочек, которую Агния доставала только на большие праздники, потому что новую было жалко. Двенадцать голосующих и два повара в торце.
Голосовали: Ариадна, Наум, Добрыня, Тимофей, приехавший в шесть утра первым автобусом. Прасковья Ивановна, в праздничной брошке. Бывший сменщик Платона по междугороднему маршруту, грузный весёлый дядька, который тридцать лет делил с Платоном одну кабину и один термос. Подруга Агнии, завуч на пенсии, строгая, с прямой спиной. Молодая пара с третьего этажа, которая въехала весной и про борщевые войны Брусникиных знала только по запаху в подъезде. Двоюродная сестра Платона с мужем, приехавшие на день рождения из Тольятти. И девочка-первоклассница, внучка Прасковьи Ивановны, которую привели в гости и которая честно предупредила, что борщ вообще не ест, но голосовать хочет.

Наум вынес кастрюли сам, по одной, и поставил в середину стола. Две одинаковые белые кастрюли с красной каёмкой. На ручке одной красная ленточка, на ручке другой синяя. Рядом миска сметаны, тарелка с зеленью, чёрный хлеб, белый хлеб, солонка. Перед каждой кастрюлей пустая эмалированная кружка для фасолин.
Ариадна разливала. Каждому по полполовника из каждой кастрюли, в две одинаковые тарелки.
— Ешьте спокойно, — объявил Наум. — Никто никуда не торопится. Повара молчат, лицами не играют. Это я тебе говорю, Платон Ильич. И вам, Агния Петровна.
— Я ничего не делаю, — сказал Платон, который сидел, скрестив руки, и смотрел на кастрюли так, как, наверное, смотрел на дорогу в гололёд.
— Я тоже, — сказала Агния, которая сидела точно так же.
Ели долго и вдумчиво. Прасковья Ивановна зачерпнула из одной тарелки, подержала во рту, зачерпнула из другой, а потом почему-то ещё раз внимательно посмотрела на Платона. Девочка-первоклассница, которая борщ не ест, съела обе порции полностью, со сметаной, и попросила хлеба.
Добрыня ел и хмурился. Он впервые в жизни не знал, кто сейчас даст пряник.
Потом Наум раздал фасолины. Одну за другой их опускали в кружки, и в комнате было так тихо, что каждый удар фасолины об эмалированное дно было слышно, как капель.
Последним голосовал Добрыня. Он долго стоял с фасолиной над двумя кружками, потом закрыл глаза и опустил её наугад.
— Добрыня, — сказала Ариадна.
— Мне оба понравились, — сказал Добрыня. — Я по-честному.
Наум высыпал кружки на клеёнку и пересчитал вслух. Шесть фасолин у красной ленточки. Шесть у синей.
Ничья.
— Так, — сказал Платон.
— Так, — сказала Агния.
— Я же спрашивал про ничью, — сказал Тимофей. — Мне никто не ответил.
Наум постучал вилкой по стакану, как на юбилее.
— На случай ничьей у меня есть дополнительное правило, — сказал он. — Его никто не знает. Я его вчера ночью придумал. Решают повара. Платон Ильич, Агния Петровна. Попробуйте оба борща и покажите, где ваш. Уж свой-то борщ вы узнаете с закрытыми глазами. Кто узнает свой, тот и выиграл.
Платон хмыкнул, придвинул к себе обе тарелки и попробовал сначала из одной, потом из другой. Над второй он даже думать не стал.
— Вот мой, — сказал он и показал на кастрюлю с синей ленточкой. — Тут и пробовать нечего. Сало толчёное, чеснок, перец. Мамин. Я его через сто лет узнаю.
Агния взяла ложку, попробовала, подержала во рту, как Прасковья Ивановна, и уверенно ткнула пальцем в красную ленточку.
— А это мой. Капуста квашеная, брусника. Бабушкин.
За столом выдохнули. Каждый показал на свою кастрюлю, и никто не спорил.
— Ну вот, — сказала Агния почти ласково. — Каждый своё узнал. Значит, опять ничья. Значит, на страницу пишем оба.
— Пишем оба, — согласился Платон.
Наум кивнул, сходил на кухню и вернулся с конвертом, покрытым инеем. Подул на него, надорвал край, вытащил сложенный листок и прочитал про себя.
Потом он медленно сел. Мимо табуретки.
Листок из морозилки
Наум поднялся с пола, отряхнул колени и протянул листок Ариадне. Ариадна прочитала вслух.
— Красная ленточка, папа. Синяя, мама.
Тишина стала такой, что слышно было, как в соседней квартире у Прасковьи Ивановны тикают настенные часы.
— Перепутал ты, Наум, — сказал наконец Платон. — Когда вязал.
— Не перепутал, — ответил Наум. Он достал телефон и повернул экраном к столу. — Вот. Вчера, восемнадцать ноль-ноль, площадка. Вот Агния Петровна выносит свою кастрюлю. Вот я переливаю. Вот синяя ленточка. А вот ваша, Платон Ильич, вы сами её из-за двери Прасковьи Ивановны выносите, видите, в фартуке. Переливаю. Красная.
Платон смотрел на экран и молчал. Агния смотрела на экран и тоже молчала.
— Это что же получается, — медленно сказал сменщик Платона. — Ты, Платон, свой борщ не узнал?
— Он узнал, — сказала Прасковья Ивановна. — Он узнал её борщ. А она его.
Все повернулись к ней. Прасковья Ивановна поправила брошку.
— Я вчера всё видела, — сказала она. — Он мне свёклу с уксусом тушил, это да. А в конце достаёт из куртки пузырёк из-под боярышника и тайком плещет в кастрюлю. Говорит: специя. Я двадцать восемь лет на кухне, я эту специю по цвету узнаю. Это брусничная вода, Агния Петровна. Из вашей банки. А капуста у него была наполовину квашеная. Он думал, я не вижу, а у меня на кухне всё видно.
Агния медленно повернулась к мужу.
— Ты? — спросила она. — Брусничной водой? Из моей банки?
Платон покраснел так, что стал похож на собственный борщ.
— А бабушка сало толкла! — вдруг звонко сказал Добрыня, и все обернулись теперь к нему. — В дедушкиной ступке! Я видел. Она меня за дверь выставила, а там щёлка. Она её из шкафа достала, а дедушка свою к Прасковье Ивановне уносил, значит, у бабушки вторая есть!
— Добрыня, — сказала Ариадна.
— Мне Наум запретил говорить до дегустации, — объяснил Добрыня. — А дегустация уже кончилась.
Вторая ступка
Первой сдалась Агния. Она встала, ушла на кухню и вернулась с маленькой деревянной ступкой, светлой, совсем не похожей на грушевую. Поставила её на клеёнку рядом с кастрюлями.
— Купила на ярмарке, лет пятнадцать назад, — сказала она. — Твою брать боялась, ты бы по запаху понял. Держу в шкафу за крупами.
— Зачем? — тихо спросил Платон.
Агния помолчала.
— Ты после моего борща по ночам на балкон ходил, — сказала она. — Думал, я сплю. А я видела. Стоишь в трусах на холоде и ешь чёрный хлеб с салом и чесноком. Как голодный после рейса. Мне так обидно стало. Я и подумала: пусть у меня в борще будет твоё сало, раз ты без него не наедаешься. Сначала зубчик чеснока. Потом сала чуть-чуть. Потом перец. А потом уж и не помню, когда начала толочь всё как ты. Ты ворчать вроде меньше стал.
Платон смотрел на светлую ступку.
— А я тебя ночью у холодильника видел, — сказал он. — После моего борща. Стоишь и ешь квашеную капусту прямо из банки, вилкой. Я думал, ты моим не наелась, тебе своего не хватает. Ну я и стал. Горсть квашеной в кастрюлю, вроде незаметно. Потом брусничной воды ложку. Пузырёк в куртке держал, в кладовку ходил, когда ты в школе. Потом свёклу стал запекать, а не тушить. Только перед Прасковьей Ивановной по-маминому тушил, для вида.
— Я думала, у меня брусника испаряется, — сказала Агния. — Каждую зиму. Даже банку новую купила, думала, крышка не держит.
— А я думал, почему у нас в шкафу гречка чесноком отдаёт, — сказал Платон. — Грешил на Прасковью Ивановну. Думал, через вентиляцию тянет.
Сменщик Платона захохотал первым, басом, на всю комнату. За ним Тимофей. Прасковья Ивановна смеялась беззвучно, прикрыв рот ладонью, и брошка у неё подпрыгивала.
— То есть, — сказала Ариадна, вытирая глаза, — вы двадцать лет варили друг другу борщ. И двадцать лет ругали его.
— Не двадцать, — поправила Агния. — Лет пятнадцать.
— А ругали зачем? — спросил Тимофей.
Платон и Агния переглянулись.
— Положено, — сказал Платон. — Я думал, она наконец по-моему научилась. Борщ-то у неё лучше стал. Ну, думаю, вот, мамина школа. Только вслух нельзя, загордится.
— А я думала, это он у меня научился, — сказала Агния. — И тоже нельзя вслух.
Добрыня посмотрел на две кастрюли и спросил то, о чём думали все:
— А кубанский тогда какой?
Ему никто не ответил. Никто уже не знал.
Одна кастрюля
Через неделю, во второе воскресенье ноября, по правилам наступала очередь Агнии. Но в половине одиннадцатого утра Платон пришёл на кухню в своём клетчатом фартуке, со своей грушевой ступкой, и молча встал рядом.
Варили вдвоём, первый раз за тридцать шесть лет. В одной кастрюле, той, что у Прасковьи Ивановны прожила жизнь. Ругались, конечно. Кто мешает, когда класть чеснок, тушить свёклу или запекать, сколько лить брусничной воды. Свёклу в итоге запекли, а сало толкли в грушевой ступке, по очереди, передавая пестик друг другу.
Наум повязал на ручку кастрюли обе ленточки, красную и синюю, одну поверх другой.
Ариадна открыла тетрадь Добрыни на пустой странице «Борщ» и записала рецепт в два столбика. Слева «от бабушки Фёклы»: говядина на кости, свёкла печёная, квашеная капуста, брусничная вода. Справа «от мамы Платона»: свиные рёбра, сладкий перец, сало толчёное с чесноком и укропом. Внизу Платон отобрал у неё ручку и дописал своей рукой, крупно: «Ворчать обязательно».
Агния попробовала первую ложку и нахмурилась.
— Кислятины не хватает, — сказала она.
— А сала? — спросил Платон.
И оба полезли за добавкой.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.






