В сквере у Дома культуры «Строитель» было четыре шахматных стола. Бетонные ножки, столешницы из толстой фанеры, клетки на них когда-то нарисовал масляной краской трудовик из соседней школы. Белые поля за годы стали серыми, чёрные выгорели до коричневого, а на поле e4 у третьего стола кто-то вырезал ножиком крошечную корону.
Этот стол все называли королевским. За ним играл Виталий Петрович Гребнев.
Ему было семьдесят пять. Сорок лет он проработал товароведом в горторге, и привычка у него осталась товароведческая: всё пересчитать, всё разложить по полкам и никому не верить на слово. Фигуры он приносил свои, в деревянном ящичке с латунным крючком, и перед партией пересчитывал их вслух, как накладную. Две ладьи, два коня, два слона. Ферзь. Король. Восемь пешек.
— Всё сходится, — говорил он, захлопывая крышку. — Можно работать.
Приходили в сквер к десяти, расходились к обеду. Летом сидели до темноты. Компания за годы сложилась постоянная, человек десять. Был Профессор, бывший учитель физики, худой, в берете, который вёл в общей тетради турнирную таблицу с тридцатилетней историей. Был Сан Саныч, сорок лет крановщик на домостроительном комбинате, могучий, медленный, играл исключительно в защите и считал это философией. Был Жорик, самый молодой, шестьдесят шесть лет, который до пенсии чинил телевизоры и до сих пор открывал любую партию так, будто в ней что-то закоротило.
Проигрывали Виталию Петровичу все. Не каждый раз, но так часто, что тетрадь Профессора на его странице выглядела как ведомость передовика.
Зато у самого Виталия Петровича была одна история, которую знали наизусть даже голуби.
Рассказывал он её каждому новичку и раз в месяц всем остальным, обычно когда кто-нибудь пытался похвастаться удачной партией.
— Это всё любительщина, — говорил Виталий Петрович и откидывался на спинку скамейки. — Вот в семьдесят третьем был у нас турнир. «Весенняя ладья», в областном центре. Я тогда в торговом институте учился, четвёртый курс, первая доска института. До финала дошёл без единого поражения. А в финале посадили против меня мастера. Из приезжих. Здоровый мужик, борода лопатой, курил «Беломор» прямо за доской.
— И что? — спрашивал очередной новичок, хотя все остальные одними губами уже произносили следующую фразу.
— И то, — вздыхал Виталий Петрович. — Королевский гамбит он мне сыграл. Я пешку взял, а он меня по открытой линии разорвал, как газету. Опыт, понимаешь. Против опыта не попрёшь.
Борода у мастера с каждым годом становилась длиннее. Году к двадцатому в ней появилась седина, а к двадцать третьему мастер начал курить уже не «Беломор», а трубку. Профессор однажды заметил, что если так пойдёт и дальше, к восьмидесятилетию Виталия Петровича за доской с ним окажется лично Лев Толстой. Сан Саныч хохотал так, что уронил ферзя в урну.
Было в сквере и ещё одно правило. Его никто не записывал, но соблюдали его строже, чем правило о касании фигуры.
За столы садились только мужчины.
Нет, женщин никто не гнал палкой. Они проходили мимо, кто с сумками из магазина, кто с колясками, кто с собачками. Иногда какая-нибудь останавливалась и заглядывала через плечо. Тогда Виталий Петрович, не поднимая глаз от доски, говорил вежливо и громко, чтобы слышал весь сквер:
— Шли бы вы, дамы, в домино. Вон там, у фонтана. Тут думать надо.
Доминошники у фонтана, между прочим, тоже были мужчины, и женщин к себе не звали тем более. Но об этом Виталий Петрович предпочитал не задумываться.
Свою позицию он однажды объяснил Жорику обстоятельно, как объясняют пересортицу на складе.
— Женщина за доской думает о борще, — сказал он. — Это не я придумал, это физиология. У неё в голове одновременно сорок дел. А шахматы требуют одного дела. Понимаешь? Одного.
— А моя жена в судоку меня обыгрывает, — сказал Жорик.
— Судоку не шахматы, — отрезал Виталий Петрович. — Судоку это бухгалтерия.
В начале сентября, в первый по-настоящему холодный день, в сквере появилась она.
Невысокая, прямая, в сером пальто и вязаном берете цвета спелой вишни. В руке у неё была клетчатая сумка на колёсиках, а под мышкой синий термос с облупленным боком. Она прошла по аллее, остановилась у королевского стола, посмотрела на доску секунд десять и села на крайнюю лавочку, метрах в трёх.
Открыла термос. Налила себе в крышку чего-то горячего, от чего по скверу потянуло чабрецом. И стала смотреть.
Виталий Петрович в тот день играл с Профессором. Он почувствовал её взгляд затылком, как чувствуют сквозняк. Пару раз обернулся. Женщина пила чай и смотрела на доску. Не на него, а именно на доску.
— Вы кого-то ждёте? — спросил он наконец.
— Нет, — ответила она. — Просто смотрю.
— Ну смотрите, — разрешил Виталий Петрович и вернулся к партии.
Партию он, кстати, выиграл. Но, как потом заметил Профессор, ходил он как-то суетливо, и на двадцатом ходу едва не зевнул коня.
На следующий день она пришла снова. И через день. И потом каждый день, в половине одиннадцатого, с той же сумкой и тем же термосом. Садилась на ту же лавочку. Смотрела. Иногда, когда кто-нибудь делал ход, она чуть заметно поднимала бровь. Иногда так же чуть заметно кивала. Ни разу не произнесла ни слова о партии.
Через неделю сквер знал о ней всё, что можно узнать, не разговаривая с человеком. Зовут Элеонора Марковна Шестакова. Семьдесят один год. Переехала весной из областного центра, поближе к дочери, купила однушку в доме с аптекой. Работала когда-то сметчицей в проектном институте. Это всё добыл Жорик, у которого жена ходила в ту же аптеку.
Сначала мужики делали вид, что её нет. Потом начали шутить. Негромко, но так, чтобы долетало до крайней лавочки.
— Болельщица у нас завелась, — сказал Сан Саныч. — Петрович, ты бы ей автограф дал.
— У нас тут не футбол, — ответил Виталий Петрович. — Тут болельщиков не бывает. Тут бывают зрители и игроки.
— А в какую категорию она? — спросил Жорик.
— В зрители, — сказал Виталий Петрович. — Пожизненно.
Элеонора Марковна наливала себе вторую крышку чая и молчала.
Однажды Жорик, осмелев, сам подошёл к ней с доской под мышкой.
— Элеонора Марковна, а может, сыграем с вами? В поддавки? Там правила простые, кто первый все шашки отдаст, тот и выиграл. Как раз для начала.
Сквер захихикал. Элеонора Марковна посмотрела на Жорика спокойно и даже приветливо.
— Спасибо, — сказала она. — Я подожду.
— Чего подождёте? — не понял Жорик.
— Приглашения, — ответила она и закрутила крышку термоса.
Что это значило, никто не понял. Жорик вернулся к столу, пожимая плечами, и потом весь день проигрывал так, что Профессору пришлось завести для него отдельную страницу.
Прошёл сентябрь. Начался октябрь, клёны над сквером пожелтели, и листья падали прямо на доски. Мужики сдували их, не глядя, как сдувают крошки со стола. Элеонора Марковна приходила каждый день. В дождь она приходила с зонтом-тростью и сидела под ним, как под грибком на детской площадке. Мужики к ней привыкли, как привыкают к фонарному столбу. Только Виталий Петрович не привык.
Он стал замечать, что играет на зрителя. Ходит красивее, чем нужно. Жертвует пешку там, где можно было обойтись без жертвы. И каждый раз, сделав эффектный ход, украдкой косится на крайнюю лавочку. А она смотрит на доску, и бровь у неё не двигается.
Это его бесило так, как не бесил даже проигрыш.
В середине октября, в четверг, он не выдержал.
Партия с Сан Санычем закончилась быстро, Сан Саныч в своей знаменитой защите просидел до тридцатого хода и благополучно в ней задохнулся. Виталий Петрович сложил фигуры в ящичек, пересчитал, захлопнул крышку и повернулся к лавочке.
— Элеонора Марковна, — сказал он громко. — Вы уже второй месяц на нас смотрите. Наверное, всё про нас поняли. Может, хотите попробовать сами?
Сквер притих. Доминошники у фонтана перестали стучать костяшками.
— Хочу, — сказала Элеонора Марковна.
— Ну вот и чудно, — Виталий Петрович улыбнулся широко и снисходительно, как улыбается продавец ребёнку, который принёс в магазин пуговицу вместо денег. — Только давайте по-честному. Я человек опытный, вы, так сказать, начинающая. Дам вам фору. Сыграю без ферзя. Так и вам интереснее, и мне не стыдно.
Мужики переглянулись. Фора в ферзя не уступка. Это способ сказать человеку, что он за доской не соперник, а мебель.
Элеонора Марковна поставила термос на лавочку, встала, подошла к королевскому столу и села напротив Виталия Петровича.
— Форы не надо, — сказала она.
— Как это не надо? — удивился Виталий Петрович. — Вы же проиграете за пятнадцать ходов.
— Может быть, — согласилась она. — Но без форы.
Она расстегнула клетчатую сумку на колёсиках, порылась в ней и вынула что-то завёрнутое в старое льняное полотенце. Развернула. И поставила на стол, сбоку от доски, как ставят на стол самовар.
Это были шахматные часы. Старые, механические, в корпусе из тёмного дерева, отполированного руками до блеска. Два круглых окошка с циферблатами, две кнопки сверху, над каждым циферблатом маленький красный флажок. Таких давно не делают. Жорик, понимающий в механизмах, даже присвистнул.
— Пятнадцать минут каждому, — сказала Элеонора Марковна. — Вам хватит?
Виталий Петрович не ответил. Он смотрел на часы. На передней стенке корпуса, под циферблатами, была привинчена латунная табличка, потемневшая, с мелкими буквами гравировки. Он наклонился. Прищурился. Вынул из нагрудного кармана очки, которые обычно надевал только для накладных, и нацепил их на нос.
Прочитал.
И сквер увидел то, чего не видел за тридцать лет ни разу. Виталий Петрович Гребнев, король третьего стола, гроза Сан Саныча и Профессора, побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел, снял очки и надел их обратно, будто от этого надпись могла измениться.
— Это откуда? — спросил он хрипло.
— Из сумки, — сказала Элеонора Марковна.
Профессор, который стоял ближе всех, тоже наклонился к табличке. Он прочитал её вслух, медленно, с учительской интонацией, как читают на доске условие задачи.
— «Победителю турнира „Весенняя ладья“ Гребневу Виталию Петровичу. Май 1973 года».
Стало так тихо, что было слышно, как у фонтана падает на асфальт кленовый лист.
— Петрович, — сказал Сан Саныч осторожно, — а это что же, твои часы? Ты ж говорил, проиграл тогда.
— Проиграл, — сказал Виталий Петрович и не отвёл глаз от таблички.
— Так почему тут написано «победителю Гребневу»?
Виталий Петрович молчал. Элеонора Марковна аккуратно поправила полотенце на коленях.
— Потому что гравировку заказали заранее, — сказала она спокойно. — За неделю до финала.
— Кто заказал? — спросил Жорик.
— Он, — кивнула Элеонора Марковна на Виталия Петровича. — Сам.
Сквер повернулся к Виталию Петровичу всем составом, включая доминошников, которые как-то незаметно подтянулись от фонтана.
— А мастер? — растерянно спросил Жорик. — С бородой лопатой? С «Беломором»?
Элеонора Марковна чуть пожала плечами.
— Бороды у меня не было, — сказала она. — Были косы. Две. И бант на одной, синий, потому что второй я в тот день потеряла в автобусе.
Виталий Петрович снял очки и долго смотрел на неё, по-новому, как будто сравнивал с чем-то, что хранилось у него в голове пятьдесят с лишним лет.
— Ковригина, — сказал он наконец. — Эля Ковригина. Десятый класс.
— Шестакова я теперь, — поправила Элеонора Марковна. — Сорок шесть лет как Шестакова. Ну что, Виталий Петрович, будем играть? Или опять гравировку закажете?
Сан Саныч издал звук, похожий на лопнувшую шину. Профессор отвернулся и сделал вид, что очень заинтересовался клёном. Жорик просто сел на бордюр.
Виталий Петрович надел очки, молча открыл ящичек и стал расставлять фигуры. Пересчитывал он их в этот раз про себя, но губы шевелились.
— Белые ваши, — сказал он глухо. — Дамам белые.
— Спасибо, — сказала Элеонора Марковна и нажала кнопку на часах. Над его циферблатом тихо, сухо застучал механизм.
Она пошла королевской пешкой. Он ответил тем же. А потом Элеонора Марковна, не задумываясь ни на секунду, двинула вперёд пешку f.
Профессор, знавший теорию дебютов лучше всех в сквере, тихо охнул.
— Королевский гамбит, — шепнул он Сан Санычу. — Как тогда.
Пешка стояла посреди доски, бери не хочу. Пятьдесят лет назад Виталий Петрович её взял. Он смотрел на неё долго, минуты три, и всё это время над его циферблатом сухо, ровно стучал механизм.
— Второй раз не возьму, — сказал он наконец и вывел слона на c5.
— Разумно, — сказала Элеонора Марковна.
Дальше пошла партия, на которую сквер потом ссылался ещё много месяцев. Виталий Петрович играл всерьёз, впервые за много лет так, как играют, когда противник сильнее или по крайней мере может им оказаться. Он думал над каждым ходом. Пил воду из бутылки. Один раз даже снял кепку и положил её на скамейку, чего с ним не случалось с тех пор, как Профессор помнил.
Элеонора Марковна ходила быстро. Сделает ход, нажмёт кнопку, нальёт себе чаю из термоса. Пока он думал, она пила. Ему становилось от этого только хуже.
К двадцатому ходу она рокировала, поставила ладью на открытую вертикаль f и начала понемногу давить на его королевский фланг. Ничего резкого. Никаких жертв. Просто каждый её ход что-то у него отнимал: поле, диагональ, лишний темп.
— Она его душит, — сказал Сан Саныч с уважением специалиста. — Как я, только наоборот.
На двадцать шестом ходу Виталий Петрович нашёл красивый размен и отыгрался. Сквер выдохнул. Жорик даже захлопал, но Профессор так посмотрел на него, что он спрятал руки в карманы. На тридцать первом выяснилось, что размен был не такой уж красивый: после него у Элеоноры Марковны оказалась лишняя пешка и ладья на седьмой горизонтали, прямо у его короля под окнами.
На часах у Виталия Петровича оставалось меньше двух минут. У неё больше девяти.
Он посмотрел на доску. Потом на часы. Потом на табличку с собственной фамилией. Потом опять на доску.
Флажок над его циферблатом висел, задранный минутной стрелкой, и дрожал.
— Флажок, Петрович, — тихо подсказал Жорик.
— Вижу, — ответил Виталий Петрович.
Он не стал ждать, пока флажок упадёт. Взял своего короля двумя пальцами и аккуратно положил его на доску. Как положено. Как кладут, когда сдаются уважаемому противнику.
Тишина длилась секунды три. А потом сквер заговорил разом, все одновременно. Доминошники у фонтана засвистели. Кто-то из мамочек с колясками, проходивших по аллее, зачем-то зааплодировал, хотя ничего не понял.
Элеонора Марковна остановила часы, нажав на обе кнопки сразу, и протянула Виталию Петровичу руку через доску.
— Спасибо за партию, — сказала она. — Хорошо играете. Лучше, чем тогда.
— Тогда я пешку взял, — пробормотал он, пожимая ей руку.
— Тогда вы пешку взяли, — согласилась она. — Реванш хотите?
— Хочу.
— Могу дать фору, — сказала Элеонора Марковна совершенно серьёзно. — В ферзя.
Секунду Виталий Петрович смотрел на неё, не понимая. А потом засмеялся. Громко, по-мальчишески, запрокинув голову. За ним засмеялся Профессор, потом Сан Саныч своим басом, потом весь королевский стол. Смеялся даже Жорик, хотя всё ещё сидел на бордюре.
Реванш в тот день так и не сыграли. Сначала Профессор потребовал, чтобы ему рассказали всё по порядку, потому что тридцать лет вписывал в тетрадь легенду про бородатого мастера и теперь хотел внести исправления. Потом Элеонора Марковна достала из сумки второй стаканчик, и выяснилось, что чая с чабрецом в синем термосе хватает ровно на королевский стол.
Рассказывала она коротко, как сметчица, без лишних позиций.
В семьдесят третьем ей было семнадцать. За год до того она выиграла первенство области среди девушек, и тренер из шахматной секции Дворца пионеров решил, что девушкам ей больше учиться нечему. Надо к мужчинам. Как раз торговый институт объявил открытый весенний турнир, куда пускали всех желающих со второго разряда. Её и записали.
— Девочек там больше не было, — сказала Элеонора Марковна. — Меня в первом туре посадили против второкурсника, так он полчаса не мог сделать первый ход. Всё на бант смотрел.
— А Петрович? — спросил Жорик.
— А Виталий Петрович был первой доской института и председателем спортсектора, — сказала она. — Важный был, в галстуке. Призы закупал тоже он. У него практика была в «Спорттоварах», он там эти часы по себестоимости и достал.
Виталий Петрович крякнул и уставился в клён.
— Ну и решил, чтобы потом не бегать, сразу отдать их граверу, — продолжила Элеонора Марковна. — С фамилией победителя. Своей. Все в институте знали, что турнир он выиграет, он и сам знал. Гравер, говорят, переспросил. А он сказал: «Пишите, не ошибётесь».
— Я так сказал? — глухо спросил Виталий Петрович.
— Мне так рассказали, — ответила она. — Я при этом не была. Я была при финале.
В последнем туре Гребневу хватало ничьей, а ей нужна была только победа. Она сыграла королевский гамбит, потому что тренер говорил: против уверенного в себе человека играй острое, он обязательно что-нибудь схватит. Гребнев схватил пешку. Через двадцать восемь ходов его король стоял посреди доски, как продавец посреди пустого магазина, и сделать было уже ничего нельзя.
На награждении организаторы покраснели все разом. Часы с табличкой «Гребневу Виталию Петровичу» вручили школьнице с одним бантом. Кто-то из преподавателей пообещал, что табличку перегравируют и пришлют по почте. Так и не прислали.
— А я и не просила, — сказала Элеонора Марковна. — Мне так больше нравилось. Я потом всю жизнь на этих часах играла. В институте за команду, на работе в обеденный перерыв, дома с мужем по вечерам. И каждый раз, когда тянуло обрадоваться раньше времени, смотрела на табличку.
— Помогало? — спросил Профессор.
— Очень, — сказала она. — Особенно в сметах.
Шахматы она так и не сделала профессией. Поступила в строительный, сорок лет считала сметы на школы, детские сады и котельные, а в шахматы играла для себя, в турнирах заводских и отраслевых, где её всегда ставили на первую доску, а мужчины из других команд всегда сначала смотрели на неё с жалостью.
Весной она переехала сюда, к дочери. В первый же день дочь сказала ей: «Мам, у ДК мужики в шахматы играют. Сходи, тебе же скучно». Она пришла в сентябре. Остановилась у третьего стола. И услышала, как пожилой мужчина в кепке объясняет новичку, что в семьдесят третьем, в финале «Весенней ладьи», он проиграл бородатому мастеру с «Беломором».
— Я сначала не поверила, — сказала Элеонора Марковна. — Подумала, мало ли, может, совпадение. А он дальше говорит: «Королевский гамбит он мне сыграл. Я пешку взял». Тут уж я села на лавочку. Ноги не держали. От смеха.
— Так вы не просто так там сидели? — спросил Сан Саныч.
— Просто так, — сказала она. — Сначала смеялась. Потом смотрела, как он играет. А потом решила: подойду, когда сам позовёт. Неудобно же человеку при товарищах бороду сбривать.
Виталий Петрович долго молчал. Потом взял со скамейки кепку, повертел её в руках и сказал, ни на кого не глядя:
— Меня в институте год потом дразнили. «Гребнев гравёру заплатил, а часы школьнице подарил». Я как домой вернулся, так и решил: тут никто не знает. Ну и заказал себе мастера. С бородой.
— Тоже заранее? — спросил Жорик.
Сквер грохнул снова.
На следующее утро на королевском столе лежала картонка, придавленная ящичком с фигурами. На ней фломастером, крупными товароведческими буквами, было написано: «За столы садятся все. Домино по желанию».
Профессор в тот же день завёл в тетради новую страницу и вывел сверху: «Осенняя ладья. Открытый турнир сквера». Правил было три. Играют все, кто пришёл. Часы Элеоноры Марковны идут победителю на год, а потом переходят дальше. Гравировка только после финала.
Последнее правило вписал сам Виталий Петрович. И подчеркнул дважды.
В последнюю субботу октября за четыре стола сели четырнадцать человек. Четверо из них были женщины, считая Элеонору Марковну. Буфетчица из ДК, которая тридцать лет смотрела на шахматистов из окна буфета и знала все их дебюты лучше, чем они сами. Соседка Профессора с собачкой. И жена Жорика, та самая, что обыгрывала его в судоку. В четвертьфинале она обыграла его и в шахматы, после чего Жорик неделю ходил в сквер в тёмных очках.
В финал вышли Гребнев и Шестакова.
Основную партию они сыграли вничью. Решающую блиц-партию, по пять минут, Виталий Петрович выиграл, когда флажок над его циферблатом уже дрожал на самом верху и весь сквер стоял за его спиной, не дыша. Королевский гамбит она в тот раз не играла. Говорила потом, что из вежливости. Он отвечал, что из страха.
Когда Профессор торжественно вручал победителю часы, выяснилось, что табличку менять не нужно. Фамилия на ней уже стояла правильная.
— Только год поправьте, — сказала Элеонора Марковна.
Год поправлять не стали. Гравер с рынка привинтил снизу вторую табличку, маленькую: «Осенняя ладья. Гребнев В. П.» И строго предупредил, что следующую будет делать только по предъявлении результата.
По правилам часы весь год живут у победителя. Но в сквер они каждое утро почему-то приезжают в клетчатой сумке Элеоноры Марковны. Виталий Петрович заносит их ей с вечера, по дороге из магазина, «чтобы утром не тащить». Почему ему по дороге, если магазин в другой стороне, в сквере вежливо не спрашивают.
Легенду про бородатого мастера в сквере больше не рассказывают. Новичкам Виталий Петрович теперь говорит коротко: в семьдесят третьем проиграл в финале девчонке с косами. И кивает на крайнюю лавочку, где стоит синий термос.
А у фонтана доминошники третью неделю спорят, пускать ли к себе женщин. Дело, говорят, серьёзное. Тут думать надо.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
