В дождливый день торговля в Токио замирала. Покупатели сидели по домам, лавочники зевали за прилавками, приказчики переставляли с места на место одни и те же коробки. Так было и в квартале Кёбаси, где в начале 1870-х служил мальчиком на побегушках сын торговца подержанными вещами Кинтаро Хаттори.
Лавка, в которой он служил, торговала заморской галантереей. А неподалёку стоял часовой магазин, старый, открытый ещё при сёгунах. И мальчишка однажды заметил странную вещь: в дождь, когда во всей округе работы нет, у часовщиков работа есть. Покупателей у них тоже нет. Зато на столах лежат вскрытые часы, которые люди принесли в починку, и мастера сидят над ними, согнувшись, как в самый бойкий день.
Из этого наблюдения выросла одна из самых известных часовых фирм мира. Только до неё было ещё полвека, и по дороге случились банкротство чужого хозяина, вывеска на родительском доме, две часовые башни и пожар, в котором сгорели полторы тысячи чужих часов.
Сын старьёвщика
Кинтаро Хаттори родился осенью 1860 года в Эдо, как тогда назывался Токио. По старому японскому календарю это был девятый день десятого месяца, по нашему счёту 21 ноября. Семья жила в квартале Унэмэ-тё, совсем рядом с местом, где сегодня шумит перекрёсток Гиндза четвёртый квартал.
Отец, Кисабуро Хаттори, родом был из Нагои. В Эдо он держал лавку подержанных вещей и старинной утвари. Кинтаро рос у родителей единственным сыном.
В восемь лет мальчика отдали в частную начальную школу, где учили письму кистью и счёту на абаке. Сидеть за прописями ему было скучно: он с детства знал, что станет торговцем. Музей фирмы так и пишет, что уже тогда «он решил быть купцом».
Весной, лет в одиннадцать, Кинтаро пошёл в ученики. Взяла его оптовая лавка «Цудзия» в том же Кёбаси. Торговала она европейской галантереей: пуговицами, тканями, мелочами для щёголей, которых после открытия страны в Токио становилось всё больше. «Цудзия» одной из первых в своём деле стала возить товар напрямую из-за границы.
Жизнь ученика в такой лавке была простая. Мыть пол, бегать с поручениями, таскать свёртки, кланяться покупателям, учиться считать и молчать. Так в Японии начинали почти все будущие купцы: годами на побегушках, пока не допустят к прилавку.
Дождливый день
Рядом с «Цудзией» стоял часовой магазин Кобаяси. Дело старое, начатое ещё в эпоху Эдо, когда механические часы в Японии были диковиной для богатых домов. В 1870-е часы входили в моду: страна переходила на западный счёт времени, в учреждениях появились настенные часы, у молодых чиновников на цепочках завелись карманные.
Кинтаро, бегая мимо, заглядывал в окна. Музей фирмы пересказывает его рассуждение так. В дождливые дни покупателей мало, но приказчики часовщика не сидят без дела, они чинят часы. Деньги у них идут и от продажи, и от ремонта, и драгоценное время зря не пропадает. А начать можно с малого, с починки, по чуть-чуть, и так скопить на собственную лавку. «Решено, буду часовщиком», заканчивает пересказ.
Конечно, слова эти записаны много позже, в рассказах о нём, и наверняка приглажены. Но сама мысль простая и очень практичная. Галантерея продаётся раз. Часы продаются раз, а потом годами возвращаются к мастеру: чистить, менять пружину, вставлять стекло. Тот, кто умеет их чинить, никогда не сидит без заработка.
Было ему тогда лет тринадцать.
Две часовые лавки и одно банкротство
В 1874 году Кинтаро ушёл из галантерейной лавки и поступил в ученики к часовщику. Сначала в магазин Камэда в Нихонбаси, торговом сердце города. Через два года, по обстоятельствам самой лавки, он перешёл в часовой магазин Саката в Уэно.
Здесь он и начал по-настоящему учиться ремеслу. Как продавать, как говорить с покупателем, а главное, как разбирать механизм, не теряя ни одного винтика, как чистить, смазывать, собирать заново. Карманные часы того времени были вещью хрупкой и дорогой, а мастеров, умевших с ними обращаться, в Токио было немного.
Учиться долго не пришлось. Хозяин, господин Саката, прогорел на другом своём предприятии, и часовую лавку пришлось закрыть.
Ученик к тому времени успел кое-что отложить из своего скромного жалованья. И вот тут случилась история, которую потом в Японии пересказывали в многотомном собрании назидательных историй «Сюё дзэнсю». Уходя, Кинтаро принёс разорившемуся хозяину все свои сбережения. В благодарность за науку, за кров, за то, что взял его к себе.
Хозяин, говорят, был потрясён. Мальчишка, у которого самого ничего не было, отдал последнее человеку, который уже ничего не мог ему дать.
Сколько там было денег, источники не говорят. Наверняка немного. Но в купеческом Токио о таком помнили долго.
Вывеска на родительском доме
В 1877 году Кинтаро вернулся домой, в Унэмэ-тё. Было ему около семнадцати. Денег на лавку не было, зато были руки и кое-какое умение. Над входом в родительский дом он повесил деревянную вывеску: «Хаттори. Починка часов».
Работа пошла сразу. Брал в починку чужие часы, покупал по дешёвке старые, приводил в порядок и продавал. Мастерская помещалась в доме, где он вырос, так что за аренду платить не приходилось.
Но и учиться он не перестал. Параллельно Кинтаро нанялся в часовую лавку Сакураи в Кёбаси. Хозяина, Сэйдзиро Сакураи, в городе называли мастером из мастеров: о нём говорили, что по части техники равных ему нет. Днём Кинтаро работал у Сакураи, учился у него тонкостям ремесла и торговли, а дома чинил своё. Копил.
Так прошло четыре года. Ученик галантерейщика, подмастерье двух часовщиков, работник третьего, хозяин крохотной домашней мастерской. Ни капитала, ни богатых покровителей.
Платить в срок
В 1881 году, двадцати одного года от роду, Кинтаро Хаттори открыл собственный магазин. Стоял он в том же Унэмэ-тё, рядом с отчим домом, а назывался просто: «Часовой магазин Хаттори». По-английски фирма потом писалась K. Hattori & Co.
Время было неудачное. В Японии шёл спад, бумажные деньги дешевели, покупатели считали каждую монету. Хаттори действовал по-старому: скупал дешёвые часы у ростовщиков, которым их сдавали под залог и не выкупали, и у старьёвщиков, чинил и продавал.
Скоро он стал торговать и новыми часами, заграничными. Их привозили в Иокогаму иностранные торговые дома, европейские и американские. Японские лавочники брали у них товар оптом и развозили по стране.
И вот здесь у иностранцев с японскими покупателями выходил постоянный спор. Торговые дома хотели, чтобы за товар платили в течение тридцати дней. А японские лавки по обычаю, сохранившемуся с эпохи Эдо, расплачивались дважды в год: на летний праздник Обон, в середине августа, и в конце года. Задержать оплату на месяц-другой считалось делом обычным.
Хаттори платил в срок. Всегда, каким бы трудным ни выдался месяц.
Позже он сам написал об этом в журнальной статье. Вот как пересказывает его слова музей фирмы: «Иностранные торговые дома очень помогли моей маленькой лавке. Они мне доверяли и, когда у них появлялось что-то редкое или необычное, шли сначала ко мне. Почему иностранцы первыми шли в мою маленькую лавку? Потому что я ни разу не задержал оплату по счёту».
Так у скромного магазина в Унэмэ-тё появился товар, которого не было у соседей. Редкие модели, новинки, то, что ещё не успели развезти по другим лавкам. Покупатели потянулись за ними.
Первая башня
В 1887 году, на шестой год работы, Хаттори перевёз магазин на главную улицу Гиндзы. Гиндза тогда была самым европейским местом Японии: кирпичные дома в два этажа, газовые фонари, первые магазины на западный манер.
А в 1894 году он купил угловой участок на перекрёстке Гиндза-четвёртый квартал. Раньше там стояло здание газетной редакции. Хаттори перестроил его и поставил на крыше часовую башню. Высотой она была около шестнадцати метров от основания до верхушки.
Так у Гиндзы появилась своя примета, «часовая башня Хаттори». Сын старьёвщика, который двадцать лет назад бегал по Кёбаси с чужими свёртками, поставил часы над самым оживлённым перекрёстком столицы.
Сам Хаттори любил повторять мысль, которую сто с лишним лет спустя выгравировали на крышке памятных часов его фирмы. Купец, говорил он, должен идти на шаг впереди всех. Но только на один шаг. Уйдёшь на несколько шагов вперёд, и тебя примут за пророка, оторванного от жизни. А купец пророком быть не должен.
«Дом точной работы»
Торговать чужими часами было выгодно, но Хаттори хотел большего. В 1892 году, на сбережения от продажи заграничных часов, он решил делать часы сам, в Японии.
Сначала он съездил в Нагою посмотреть, как устроена тамошняя фабрика настенных часов. Потом позвал к себе мастера, которому давно отдавал в ремонт и переделку карманные часы. Звали его Цурухико Ёсикава, было ему двадцать восемь лет, и он стал главным инженером новой фабрики. Самому Хаттори шёл тридцать второй год.
Под мастерскую сняли пустовавшее заводское здание в районе Хондзё, на восточном берегу реки Сумида. Работников набралось около дюжины. Через год, в начале лета 1893-го, фабрика переехала в Янагисима, на место попросторнее.
Фабрику Хаттори назвал «Сэйкося». Слово «сэйко» по-японски значит тонкую, точную, искусную работу, а «ся» значит дом, мастерская. Получалось что-то вроде «Дома точной работы». Музей фирмы объясняет выбор прямо: хозяин хотел делать часы, которые могли бы тягаться с лучшими западными.
Начали с настенных часов, тех самых, с маятником и боем, которые вешали в конторах, школах и зажиточных домах. Японские часовые мастерские к тому времени существовали уже лет пятнадцать, так что «Сэйкося» пришла на рынок отнюдь не первой.
Зато Хаттори с самого начала решил учить людей. Прямо на территории фабрики он построил общежитие для молодых рабочих. В 1900 году при общежитии открылись вечерние классы, и ученики обязаны были ходить туда учить родной язык, арифметику и каллиграфию. Сам он когда-то учился ремеслу урывками, между поручениями, и, видно, хорошо помнил, каково это.
Не спешить и не останавливаться
Дальше пошло быстро. В 1895 году фабрика выпустила первые свои карманные часы, они назывались «Таймкипер». В 1899-м появились будильники в никелированных корпусах. Никель не ржавел, и эти будильники потом потеснили на японском и китайском рынке немецкие, в железных корпусах.
В 1900 году Хаттори один, без свиты, на полгода уехал в Европу и Америку. Смотрел часовые фабрики, покупал станки и паровой двигатель помощнее. Через шесть лет поехал ещё раз. Фабрика постепенно перешла с ручного труда на машинный, а потом в «Сэйкося» придумали собственный автоматический станок для мелких шестерёнок. Именно эти крошечные детали годами не давали наладить в Японии массовый выпуск карманных часов.
К 1911 году, примерно через двадцать лет после основания, «Сэйкося» делала около шестидесяти процентов всех часов японского производства.
Сам хозяин свою жизненную науку сформулировал в двух словах: не спеши и не останавливайся. Музей фирмы приводит его рассуждение: лучше делать дело постоянно и без устали, чем суетиться и проиграть. Кто спешит, тому придётся отдыхать. Кто хочет идти без отдыха, тот не должен спешить.
В 1913 году он сделал шаг, к которому в Японии готов был мало кто. «Сэйкося» выпустила первые японские наручные часы. Назывались они «Лорел». Наручные часы тогда были новинкой даже в Европе, большинство мужчин носили карманные на цепочке. Делать «Лорел» поначалу получалось понемногу, около пятидесяти штук в день.
Хаттори было пятьдесят два. Вскоре сына старьёвщика в Японии начнут называть «часовым королём Востока».
Первое сентября
1 сентября 1923 года, незадолго до полудня, Токио тряхнуло так, как не трясло никогда на памяти живущих. Это было Великое землетрясение Канто. Дома рушились, а потом начались пожары. Деревянный город горел почти двое суток.
Фабрика «Сэйкося» сгорела почти целиком. От неё осталась одна стальная водонапорная башня. Сгорел и дом Хаттори. Сгорела и временная контора фирмы: старое здание с первой часовой башней на Гиндзе к тому времени уже разобрали, на его месте как раз начинали строить новое, и магазин ютился во временном помещении.
Хаттори было шестьдесят два года. Всё, что он строил с тех пор, как повесил вывеску на родительском доме, превратилось в пепел и обгорелое железо.
Музей фирмы пишет, что он пал духом на день или два. Не больше. На четвёртый день после катастрофы Хаттори объявил, что фабрика будет восстановлена. Работы начались сразу.
Но в пепелище была ещё одна беда, о которой посторонние не думали. В мастерских фирмы лежали часы, которые токийцы сдали в починку. Чужие часы. Чьи-то карманные, подаренные отцом. Чьи-то настенные из гостиной. Чьи-то первые в жизни наручные. Около полутора тысяч штук.
Все они сгорели.
Землетрясение было стихийным бедствием, и часовщик был виноват в нём не больше любого другого погорельца. У многих клиентов не осталось ни домов, ни квитанций, а сами часы они, скорее всего, уже мысленно списали.
Хаттори дал объявление в газету.
Объявление в газете
Смысл объявления был простой. Все, кто сдавал фирме часы в ремонт и лишился их в пожаре, могут прийти. Взамен сгоревших им выдадут новые часы, равноценные тем, что они приносили. Бесплатно.
Так эту историю рассказывает сама компания, и в её музее до сих пор хранят газетное объявление тех дней. В летописи фирмы записано: около полутора тысяч сгоревших в ремонте часов заменили новыми, без всякой платы. Сколько клиентов в итоге пришло, какие именно часы они получили, отдельно не сообщается. Но поступок, как пишет музей, наделал много шума, о нём заговорил весь город.
Нужно представить, как это выглядело осенью 1923-го. Фабрики нет. Дома нет. Контора сгорела. В Токио и Иокогаме без крова остались почти два миллиона человек. А часовой торговец, сам погорелец, тратит свои часы, которые мог бы продать, на то, чтобы вернуть долг, которого с него никто не требовал.
Если вспомнить мальчишку из лавки Саката, который отдал разорённому хозяину все свои сбережения, ничего удивительного тут нет. Это был тот же самый человек. Среди наставлений основателя, которые приводит музей, есть и такое: держи любое обещание, каких бы трудов это ни стоило. Квитанция на ремонт и есть обещание: часы вернут.
Новое слово на циферблате
Восстанавливались на удивление быстро. В середине октября магазин снова получал и продавал заграничные часы оптом, в ноябре открылся временный торговый зал. Фабрика сделала первый шаг к восстановлению 1 октября, к концу месяца поставили первый временный цех, а в 1924-м ещё несколько.
Повезло с оборудованием. Станки, побывавшие в огне, разобрали и проверили, и примерно шесть-семь из каждых десяти удалось починить и снова пустить в работу. В марте 1924 года фабрика отгрузила первые после пожара настенные часы, в апреле корпуса для карманных, в сентябре будильники.
Музей фирмы рассказывает ещё одну деталь, почти мистическую. Опытный образец новых наручных часов был готов накануне землетрясения, 31 августа. И он уцелел в огне. По этому образцу и наладили выпуск.
А на циферблатах новых часов появилось новое слово. Не «Сэйкося», а короче: SEIKO. Точная работа. Марку стали ставить с 1924 года, и, как пишет музей, она означала новое начало после катастрофы. Ещё через год, в 1925-м, на фабрике сумели наладить массовый выпуск наручных часов, что тогда считалось очень трудным делом.
В 1930 году Хаттори исполнилось семьдесят. К юбилею он отдал три миллиона иен личных денег на фонд «Хаттори Хококай», который поддерживал изобретателей и учёных. Одним из тех, кто получал от фонда помощь, был молодой физик Хидэки Юкава, впоследствии первый японский нобелевский лауреат.
Вторая башня
Оставалось одно незаконченное дело. Угол на перекрёстке Гиндза-четвёртый квартал.
Первую часовую башню Хаттори, ту самую, 1894 года, разобрали ещё в 1921-м, чтобы построить на её месте новое здание. Фундамент начали закладывать в 1923 году. Потом пришло землетрясение, и стройка встала. Годами на углу самого бойкого перекрёстка столицы было пусто. Только в 1930 году работы возобновились.
Проект делал архитектор Дзин Ватанабэ. Здание вышло в духе европейского неоренессанса, с плавно закруглённым углом, а наверху стояла часовая башня. Облицевали его целиком натуральным камнем. Это было решение, принятое после пережитого: камень не горит и лучше держит удар.
Достроили здание 10 июня 1932 года. Совпадение красивое: в Японии 10 июня с 1920 года отмечают День времени, когда людей призывают ценить время и не опаздывать. Через два дня магазин открылся для покупателей.
Хаттори было семьдесят один. Он прожил ещё меньше двух лет: в 1933 году заболел и 1 марта 1934 года умер в Токио, в семьдесят три года, в окружении семьи. Похоронили его на кладбище Тама.
А башня осталась стоять. Сегодня здание называется Seiko House Ginza, на нижних этажах работает магазин «Вако», и это по-прежнему одно из самых узнаваемых зданий Японии. Пока открыт магазин, часы на башне каждый час играют мелодию Вестминстерских курантов, и туристы фотографируют её, не зная, с чего всё начиналось.
А начиналось всё с дождливого дня в квартале Кёбаси. С мальчишки из галантерейной лавки, который заметил, что у часовщиков в дождь всегда есть работа. Через шестьдесят лет на углу, в нескольких минутах ходьбы от того места, стояли его часы, уже второй раз, и показывали время всей Гиндзе.
