Лесоучасток в Ковригине закрыли в марте, в самую распутицу. Приехали двое из области, походили по гаражам, посчитали технику и уехали. Через неделю лесовозы, погрузчик и два трактора ушли с молотка, контору заколотили досками крест-накрест, а на воротах повесили замок, который в первую же ночь кто-то унёс вместе с цепью.
Прохор Савельевич Мухин отработал на участке тридцать четыре года. Пришёл туда семнадцатилетним, после курсов в райцентре, и ушёл в шестьдесят один, когда уходить стало некуда. Лесовоз он водил так, что старые мужики ставили его в пример молодым: ни одной сорванной пачки брёвен, ни одного кювета, хотя дороги в здешних лесах такие, что весной по ним проходит только трактор, а летом только тот, кто знает каждую лужу по имени.
Когда технику распродавали, Мухин пришёл на торги в чистой рубашке и выкупил старый «Беларусь», синий, с ржавыми крыльями и треснутым стеклом в кабине. Отдали по цене металлолома: никто больше на него не позарился. Мухин пригнал трактор домой, загнал под навес и звал его ласково «Белка».
— Зачем он тебе, Проша? — спросила жена. — Огород пахать? Так огород у нас лопатой копается.
— Пригодится, мать, — ответил Мухин.
Жену он звал «мать» с тех пор, как родился их старший, а старшему было уже под сорок.
Весну Мухин прожил тихо. Чинил забор, перекрыл сарай, наколол дров на две зимы вперёд. Жена смотрела на него с тревогой: тридцать четыре года человек вставал в пять и уезжал в лес, а теперь сидит на крыльце и смотрит на дорогу. В мае его в последний раз позвали на участок, перегнать проданный лесовоз в райцентр, и вернулся он задумчивый. Сел на лавку, долго мял в руках кепку.
— Что случилось-то? — спросила жена.
— Ничего, — сказал Мухин. — Думаю.
Думал он до середины июня. А в июне пригнал во двор вагончик.
Это был обычный строительный вагончик, бытовка, в каких дорожники пережидают дождь и держат лопаты. Четыре метра в длину, чуть больше двух в ширину. Ржавый, с выбитыми окнами, с дырой в полу размером с ведро. Дорожники меняли бытовки на новые, и бригадир отдал Мухину эту за две машины берёзовых дров.
Вагончик стоял посреди двора, на месте, где у жены двадцать лет росли пионы. Пионы Мухин аккуратно выкопал накануне и пересадил к забору, и это насторожило жену больше всего.
— Проша, это что? — спросила она с крыльца, не спускаясь.
— Баня, мать, — ответил Мухин.
— Баня у нас за огородом стоит. Ты её сам и рубил.
— То наша, — сказал он и пошёл в сарай за болгаркой.
Больше он ничего не объяснил. Ни в тот день, ни через неделю.
Работал Мухин так, как когда-то водил лесовоз: без суеты и без перекуров. Вставал в пять, по привычке, и до темноты из его двора летели искры, звенело железо и пахло то горелой краской, то свежей липовой стружкой. Сначала он срезал всё гнилое, вварил в пол новые листы, вырезал два окошка, маленьких, как в старых банях, чтобы тепло не уходило. Потом обшил стены изнутри базальтовой ватой, сверху фольгой, а поверх фольги липовой вагонкой.
Вагончик внутри он разделил перегородкой на две части. В меньшей сделал предбанник: лавку, вешалку на шесть крючков, полочку для мыла и маленькое зеркало. В большей поставил печь.
Печь ему варил знакомый сварщик в райцентре, по его чертежу на тетрадном листе. Каменка из толстого железа, с топкой, которая выходила в предбанник, чтобы подкладывать дрова, не заходя в парную. Сверху сетка под камни с крышкой на петлях. Сбоку навесной бак на пятьдесят литров, с краником. Мухин три дня возил в мешках речной камень-голыш с Ветлянки, перебирал каждый, бросал в ведро с водой, слушал, не треснет ли.
За печью он выложил кирпичный экран, под неё положил стальной лист на базальтовый картон, трубу вывел через крышу в железной коробке с базальтом, как положено, чтобы ни одна доска рядом не грелась. Саму трубу сделал разборной: верхнее колено снималось и укладывалось на крышу в два крюка.
— А это зачем? — спросил его однажды сосед, бывший сварщик с того же участка, глядя через забор на снятую трубу.
— Под мост пролезать, — ответил Мухин.
Сосед засмеялся и ушёл. Мостов в округе было два, оба без верха.
Полок Мухин строгал из осины, потому что осина не даёт смолы и не обжигает. Два яруса, оба низкие. Нижний чуть выше щиколотки, верхний чуть выше колена. Вдоль стен, у двери и у полка он навинтил поручни из толстой трубы, обмотанной верёвкой, чтобы рука не скользила. На пол положил резиновый коврик с дырочками, а на ступеньки перед входом приварил перила.
Соседи ходили мимо забора, как на экскурсию.
— Полок-то у тебя для детсада! — кричал кто-нибудь с дороги. — Гномов парить собрался?
— Поручней нагородил, как в автобусе! Остановки объявлять будешь?
Мухин не отвечал. Только махал рукой и снова брался за рубанок.
В августе во двор Мухиных въехал старый тракторный прицеп. Двухосный, с облезлыми бортами, без одного колеса. Колесо Мухин нашёл в райцентре на разборке, борта снял, раму выправил кувалдой и неделю варил на неё подставку из швеллера. Потом позвал двух мужиков с краном-манипулятором из соседнего села, и вагончик, покачиваясь на стропах, перелетел с земли на прицеп. Мухин приварил его к раме намертво, по углам поставил четыре винтовые опоры, которые опускались до земли, а под колёса положил железные башмаки на цепочках.
В тот же вечер сосед-сварщик стоял у забора уже не один, а с двумя мужиками из магазина.
— Мухин баню выгуливает! — крикнул он так, что услышала вся улица. — Прохор Савельич, ты её на ночь в стойло ставишь? Овсом кормишь?
Мужики заржали. Мухин вытер руки ветошью и ничего не сказал.
Фраза разлетелась по Ковригину за день. К вечеру её повторяли в магазине, на остановке и у колодца.
Зачем бане колёса, спорили всерьёз. Одни считали, что Мухин повезёт её на ярмарку в райцентр и будет продавать пар по двести рублей за заход. Другие, что сдаст дачникам у озера. Третьи, что от жены уезжать париться, когда поругаются. Самая популярная версия была такая: строит себе жильё на случай, если мать выгонит из дома. Её рассказывали с особым удовольствием, глядя на жену Мухина, когда та входила в магазин.
— Когда гастроли, соседка? — спрашивала продавщица, отпуская ей батон. — Нам билеты заранее брать?
Жена улыбалась, краснела и уходила. А дома садилась у окна и долго смотрела на зелёную махину посреди двора.
Зелёной баня стала в конце августа. Жена сказала тогда, что если уж позориться, то хотя бы в покрашенном, и Мухин покрасил вагончик тем, что нашёл в сарае. Нашлась только тёмно-зелёная краска, оставшаяся от забора.
— Позеленела баня-то, — сказал сосед-сварщик. — От стыда, видать.
С сентября жена перестала ходить в магазин днём. Ходила к самому закрытию, когда там пусто и продавщица уже считает выручку. А потом и вовсе стала посылать мужа.
— Иди сам, — сказала она. — Тебя хоть не жалеют.
Однажды вечером она не выдержала. Мухин сидел на ступеньках бани и смазывал петли на двери. Жена вышла во двор в старом пальто, накинутом на ночную рубашку, и встала перед ним.
— Проша, — сказала она. — Сорок лет я с тобой живу. Ни разу ты меня не позорил. А сейчас люди смеются. В глаза смеются. Объясни мне по-человечески, куда ты её повезёшь.
Мухин отложил маслёнку.
— Скоро увидишь, мать, — ответил он. — Потерпи чуток.
— Сколько терпеть-то?
— До октября.
Жена махнула рукой и ушла в дом. А он ещё долго сидел на ступеньках и смотрел, как над лесом за Ковригином гаснет закат. Туда, за лес, вела старая лесовозная дорога, по которой он тридцать четыре года возил брёвна.
В последнюю неделю сентября Мухин сделал несколько вещей, которые соседи заметили, но не поняли.
Во вторник он съездил в райцентр и привёз огнетушитель, большой, красный, и повесил его в предбаннике у двери. В среду наколол целую тележку берёзовых дров, мелко, как для печки-буржуйки, и сложил их в железный ящик, который приварил под прицеп. В четверг долго говорил с кем-то по телефону, стоя за сараем, где лучше ловила связь. Жена слышала только обрывки: «в субботу», «к колодцу», «скажи всем».
А в пятницу вечером, уже в темноте, Мухин надел куртку и пошёл через два дома. К соседу-сварщику.
Жена видела в окно, как он постучал в калитку, как сосед вышел на крыльцо в майке. Разговаривали они недолго, минуты три. Потом сосед что-то резко ответил, хлопнул дверью, и Мухин вернулся домой.
— Чего ты к нему ходил? — спросила жена.
— Так, — сказал Мухин. — По делу.
И лёг спать в девять, как перед дальним рейсом.
В первую субботу октября, в половине седьмого, над Ковригином лежал туман. Такой плотный, что от крыльца не было видно калитки. Мухин вышел во двор, снял с прицепа брезент, уложил на крюки верхнее колено трубы, проверил цепи, опоры, башмаки. Загрузил в предбанник два алюминиевых бидона по сорок литров, пустых, и связку банных полотенец, которые полгода собирал по всему дому. Потом сел в кабину «Белки» и повернул ключ.
Трактор кашлянул, пустил сизое облако и затарахтел на всю улицу.
Соседка через дорогу как раз вышла к колодцу. Она стояла с ведром и смотрела, как из ворот Мухиных медленно выползает трактор, а за ним, покачиваясь на прицепе, тёмно-зелёная баня с трубой, лежащей на крыше. Жена Мухина стояла на крыльце в пальто и не махала.
На развилке за последним домом, где все ковригинские сворачивают направо, к райцентру на субботнюю ярмарку, Мухин даже не притормозил. «Белка» ушла налево, на старую лесовозную дорогу. Туда, где за четырнадцатью километрами леса доживают своё две деревни, Заполье и Сухой Лог. В Заполье осталось семь жилых домов, в Сухом Логе четыре, и давно нет там ни магазина, ни автобуса, ни молодых.
Соседка сощурилась. На первом повороте, у сгнившей автобусной будки, где автобус не останавливался уже лет пятнадцать, трактор кто-то ждал. Она разглядела, кто это, и чуть не упустила ведро в колодец.
У будки стоял сосед-сварщик. Тот самый, что придумал «Мухин баню выгуливает». В рабочей куртке, с мешком на плече, из которого торчали берёзовые веники, и с топором за поясом.
Мухин остановил «Белку» у будки, открыл дверь кабины. Сосед закинул мешок в предбанник, залез в кабину и сел рядом, глядя прямо перед собой.
— Я не к тебе, — сказал сосед вместо «здравствуй». — Я к матери. Пешком бы пошёл, да далеко.
— Понял, — ответил Мухин и включил передачу.
Мать соседа жила в Заполье. Восемьдесят два года, одна, в доме, где сосед родился и вырос. Сын ездил к ней раз в месяц на мотоцикле, привозил продукты, колол дрова, чинил что сломалось и уезжал. Звал к себе в Ковригино, она не шла: «Тут у меня мать с отцом на кладбище, куда я от них».
Баня у неё была хорошая, ещё отцовская, рубленая. Три зимы назад снег продавил крышу, стены повело, и сын каждую осень обещал срубить новую. Каждую осень находилось что-то важнее.
Про это Мухин знал с мая.
В мае, когда его позвали перегнать проданный лесовоз новому хозяину, дорога шла мимо Заполья. За деревней, на обочине, стояла маленькая старуха в платке, с сумкой через плечо и голосовала. Мухин остановился.
— В город, сынок? — спросила она. — Довези, коли не жалко.
— Довезу. А вы в город зачем, по делам?
— В баню, — сказала старуха просто. — Раз в месяц езжу. В городскую. Своя завалилась.
Мухин чуть не проехал поворот.
Она рассказала всё за дорогу. В Заполье девять человек, все старые. Своих бань в деревне было семь. Две сгнили, одна сгорела ещё в семидесятые, у одной крыша провалилась, у остальных хозяева уже не могут натаскать воды и протопить: полдня работы, а сил на полчаса. Моются в корыте у печки, по очереди греют воду в чугунке. А в городскую баню она ездит одна из всей деревни, потому что ещё ходит. Выходит на трассу в шесть утра, ловит попутку, в городе час ждёт открытия, а обратно иной раз до вечера сидит на остановке.
— А хочется ведь пару, — сказала она, глядя в окно на лес. — По-настоящему. Чтоб веником. Сорок лет парилась, а теперь в тазике. Смех.
Мухин высадил её у городской бани и до вечера ходил по райцентру сам не свой. А вечером сел на лавку, мял кепку, и жена спрашивала, что случилось.
Номер телефона старухи он записал тогда на пачке папирос. Пачку хранил в бардачке «Белки» всё лето. В четверг он ей позвонил.
— Мать твоя сказала, ты ей третью осень баню обещаешь, — сказал Мухин соседу, глядя на дорогу. — Так что ты не надо мной смеялся. Над собой.
Сосед долго молчал.
— Иди ты, Савельич, — сказал он наконец. — Рули давай.
Ехать до Заполья было четырнадцать километров. «Белка» шла двадцать в час. Баня позади поскрипывала на каждой кочке, внутри что-то позвякивало, и сосед поминутно оборачивался в заднее окно, проверяя, едет ли она ещё за ними.
На третьем километре дорогу перегородили гуси. Целый табун, штук тридцать, белые, важные, они шли откуда-то с болота и никуда не торопились. Мухин остановился. Гуси обошли трактор, остановились у бани, посмотрели на неё, и вожак, здоровенный серый гусак, вдруг зашипел на колесо прицепа и долго не уходил, вытянув шею.
— Признал, — сказал сосед. — Родственницу.
На седьмом километре их догнала «Нива» с городскими номерами. Дачники долго тащились сзади, а когда обогнали, мужчина за рулём высунулся в окно и сфотографировал баню на телефон.
— Вот и в интернет попали, — сказал сосед. — Теперь все узнают.
— Пусть узнают, — ответил Мухин.
На девятом километре была лужа. Мухин знал её давно: она жила здесь круглый год, не высыхала даже в жару, и лесовозы называли её Морем. Сейчас, в октябре, оно было глубокое и тёмное, с жёлтыми берёзовыми листьями на поверхности.
— Иди мерить, — сказал Мухин.
Сосед вылез из кабины, вырубил топором ольховую жердь и пошёл через лужу впереди трактора, тыкая в дно и громко ругаясь, когда вода заливалась в сапоги. Мухин ехал за ним шагом, как за лоцманом. Баня качнулась, на миг накренилась, и сосед, стоя по колено в воде, замер с поднятой жердью. Но опоры держали, цепи держали, и прицеп выбрался на твёрдое.
— Пятьдесят литров в баке, — сказал сосед, забираясь в кабину и выливая воду из сапога. — А я сейчас вёдер десять из этого Моря вынес.
— Ничего, — сказал Мухин. — Высохнешь у печки.
У Сухого Лога, на одиннадцатом километре, за трактором увязалась собака. Рыжая, лохматая, с одним стоячим ухом. Она бежала рядом с прицепом и лаяла на баню всю дорогу до Заполья, три километра без передышки, а когда трактор остановился, села у колеса и замолчала, будто сдала смену.
Заполье стояло на высоком берегу над речкой. Семь жилых домов и столько же брошенных, с заколоченными окнами. Посреди деревни колодец-журавль, рядом лавка. И у этого колодца, в тумане, их ждали.
Мухин даже притормозил от неожиданности.
На лавке и вокруг неё стояли девять человек. Все старые. Две старухи в праздничных платках, как на Пасху, одна в пуховом, другая в цветастом. Старик в шляпе, которой было лет сорок. Ещё один старик с палкой, в валенках с галошами, хотя было сухо. У каждого в руках тазик или узелок. Мать соседа стояла впереди всех, маленькая, в том же платке, в каком голосовала на обочине в мае, и держала свёрнутое полотенце, как держат хлеб-соль.
— Приехала, — сказала она, когда Мухин вылез из кабины. — А я не верила. Говорю всем: обещал, а сама не верю.
Сосед вылез с другой стороны, неловко обнял мать и отвернулся.
Работа пошла быстро. Мухин выбрал ровное место у колодца, подальше от домов и от сухой травы, опустил винтовые опоры до земли, подложил под колёса башмаки и покачал прицеп рукой. Баня стояла как вкопанная. Сосед полез на крышу и поставил на место верхнее колено трубы.
Воду носили всей деревней. Старики крутили ворот журавля, сосед таскал вёдра, Мухин наливал бак и бидоны. Холодную воду поставили в предбаннике, для разбавления.
Потом Мухин открыл топку, положил бересту, сверху мелкие берёзовые дрова из ящика под прицепом, и чиркнул спичкой.
Через сорок минут из трубы пошёл дым ровным столбом. Через час Мухин открыл дверь парной проверить камни, и из щели в холодный туман вывалился белый клуб пара. Он поднялся над прицепом, над колодцем-журавлём, и старики у лавки разом замолчали.
Правила Мухин объявил у колодца, громко, как на планёрке. Сначала женщины, потом мужики. В парной не больше пятнадцати минут, потом на лавку, остывать. Одному не ходить. Дверь изнутри не запирается, и так задумано. Задвижку на трубе никому не трогать, это его забота.
— А веником кто? — спросила старуха в цветастом платке.
— Друг дружку, — ответил Мухин. — Поручни на что?
Пока женщины парились, Мухин сидел на лавке у колодца спиной к бане, как часовой, и каждые десять минут стучал костяшками в стенку прицепа:
— Живые?
— Живые! — отзывалось изнутри хором. — Не стучи, пар выпускаешь!
Через полчаса мать соседа вышла на лавку, завёрнутая в полотенце до подбородка, красная, как брусника, с прилипшим к щеке берёзовым листом. Села, отдышалась и сказала сыну:
— Вот теперь я на человека похожа. А баню мне не руби. Мне эта нравится. С колёсами.
Сосед хотел что-то ответить, но только махнул рукой и пошёл за дровами.
Последним в баню шёл старик в шляпе. Восемьдесят четыре года, бывший шофёр того же лесоучастка. Сорок четыре года назад он сажал семнадцатилетнего Проньку Мухина за руль лесовоза и бил его по рукам, когда тот бросал сцепление. Шесть лет он не парился.
Мухин парил его сам. Не хлестал, как парят молодых, а прикладывал горячий веник к спине и держал, потом поднимал над камнями, набирал жару и прикладывал снова. Старик лежал на верхнем полке, том самом, что чуть выше колена, и кряхтел.
— Сцепление ты бросал, Пронька, — сказал он, не открывая глаз. — А веник, гляди, держишь.
— Научили, — ответил Мухин.
Из бани старика вывели под руки. На лавке он снял шляпу, которую так и не отдал никому подержать, вытер лицо полотенцем и долго смотрел на баню.
— Квиты, — сказал он наконец. — Я тебя за руль сажал, ты меня на полок.
После бани был чай. Кто-то принёс самовар, настоящий, на углях, кто-то пироги с капустой, кто-то солёные грузди в банке. Сидели на лавке и на брёвнах у колодца, пили из блюдец. Рыжая собака лежала у колеса прицепа и грелась от тёплого днища.
Денег Мухин не взял. Старухи совали ему рубли и полтинники, он отводил руки. Тогда они просто молча загрузили кабину «Белки»: два десятка яиц в лукошке, банку мёда, мешок картошки, шерстяные носки, связанные неизвестно когда и неизвестно для кого, и вязаную шапку с помпоном.
— Через субботу приезжай, — сказала мать соседа. — А в следующую Сухой Лог ждёт. Я им уже позвонила.
Обратно ехали в сумерках. Сосед сидел в кабине, держал на коленях банку мёда и молчал до самого Моря. А у Моря сказал:
— Крышу я ей всё равно перекрою. Весной. А баню не буду. Пусть ездит.
Ковригино встретило их у развилки. Новость о том, куда поехала баня, пришла в село раньше трактора: дачники выложили фотографию в районную группу, подписав «Баня на выезде, Заполье, суббота», и к вечеру её видели все. У магазина стояли мужики, у колодца бабы, мальчишки бежали за прицепом.
Жена ждала на крыльце. Она смотрела, как Мухин выносит из кабины яйца, мёд, картошку, носки и шапку с помпоном, и ничего не говорила. Потом к ней подошёл сосед-сварщик, снял кепку и протянул банку груздей.
— Мать моя тебе велела передать, — сказал он. — И спасибо сказать. За мужа.
Жена взяла банку и ушла в дом. Мухин слышал, как она там звякнула посудой, а потом долго было тихо.
Утром в следующую субботу Мухин вышел во двор в половине шестого и увидел свет на кухне. Жена стояла у плиты в праздничном платке и доставала из духовки противень с пирогами. На стуле лежала стопка выглаженных полотенец, на ней берёзовый веник, связанный аккуратнее, чем вязал он сам.
— Подвинься, — сказала она, забираясь в кабину «Белки» с корзиной на коленях. — Старух кто парить будет? Ты, что ли? Им же неловко перед мужиком, а ты и не подумал.
Мухин не нашёлся, что ответить, и включил передачу.
К ноябрю баня ходила по расписанию. Суббота через субботу Заполье, между ними Сухой Лог. Глава поселения приехала однажды на служебной «Ниве», посмотрела баню изнутри, потрогала поручни, ничего не сказала и уехала. А через неделю к воротам Мухиных пришёл грузовик берёзовых дров с запиской «на баню», и следом попросились Малые Дворики, деревня за рекой, где жильцов осталось шестеро.
Мужики, смеявшиеся в августе, теперь складывали у ворот Мухиных поленья. Без спросу, по охапке, проходя мимо. Рыжая собака из Сухого Лога каждую субботу встречала трактор на повороте и бежала рядом до самого колодца.
А в магазине продавщица однажды спросила, отпуская жене Мухина батон:
— Ну что, соседка, твой опять баню выгуливать?
— Выгуливает, — ответила жена. — По субботам. Записываться у меня.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
