Семья готовила его в дипломаты, а он в 21 год уплыл в Канаду рыть канавы 😯 Восемьдесят ролей без имени, и только в 43 года режиссёр заметил его лицо в столовой студии: Борис Карлофф, чудовище Франкенштейна

Лос-Анджелес, лето 1931 года. Столовая киностудии Universal в обеденный час гудит, как вокзал. Ковбои в гриме, статисты в мундирах, монтажёры с жёлтыми от табака пальцами. Звенят вилки, пахнет кофе и жареным луком.

За одним из столиков обедает высокий худой мужчина. Ему сорок три. Щёки впалые, глаза глубоко посажены под тяжёлыми бровями, волосы гладко зачёсаны назад. Он снимается в маленькой роли в соседнем павильоне и через полчаса должен вернуться на площадку.

За плечами у него примерно восемьдесят фильмов. Почти никто из зрителей не вспомнит ни одного. Бандиты, головорезы, индейцы, трапперы, мрачные слуги. Чаще всего у его персонажей даже нет имени, в титрах значится что-нибудь вроде «человек в баре».

Его зовут Борис Карлофф. Хотя по документам он Уильям Генри Пратт, англичанин из лондонского Далиджа, младший сын чиновника, и родня когда-то видела его совсем в другом кресле: в кабинете британского консульства.

Через несколько столиков от него сидит режиссёр в хорошем костюме. Он недавно приехал из Лондона, у него на руках большой проект, и для этого проекта до сих пор нет главного лица. Режиссёр смотрит на худого мужчину с впалыми щеками. Смотрит долго.

Но чтобы понять, почему этот взгляд так много значил, придётся вернуться на двадцать с лишним лет назад.

Младший из девяти

Уильям Генри Пратт родился 23 ноября 1887 года в Лондоне, в доме на Форест-Хилл-роуд в Ист-Далидже. Сейчас на этом доме висит памятная табличка. Тогда это был просто дом большой семьи, где он оказался девятым, самым младшим ребёнком.

Пратты служили британской короне поколениями. Дед был лейтенантом морской пехоты Ост-Индской компании. Отец, Эдвард Джон Пратт, служил в Индии, в ведомстве соляных сборов: британские колониальные власти держали монополию на соль, и такие чиновники считали каждый мешок. В роду у Праттов была и Анна Леоноуэнс, та самая гувернантка при дворе сиамского короля, о которой потом напишут книгу «Анна и король Сиама».

Мать рано ушла из жизни, отец от семьи отдалился, и младшего мальчика по сути растили старшие братья и сёстры. Билли, как его звали дома, рос тихим. Немного кривоногим. Он заикался и шепелявил. Заикание он потом поборол упорством, а лёгкая шепелявость осталась с ним на всю жизнь. Позже миллионы зрителей будут слышать её в его голосе и даже не догадываться, что это детская беда, а не актёрская манера.

Зато мальчик любил крикет. Ходил в крикетный клуб в Энфилде, где семья жила какое-то время, и эту любовь пронёс через всю жизнь, уже в Калифорнии он станет одним из первых членов Голливудского крикетного клуба.

Братья-дипломаты

Старшие братья Пратты шли по проторённой семейной дороге. Фредерик и Эдвард последовали за отцом в Индийскую гражданскую службу. Джон Томас Пратт дослужился до генерального консула Великобритании в Китае и потом получил рыцарское звание, стал сэром Джоном.

Младшему готовили то же самое. Его отдали в хорошие школы: сначала в Энфилде, потом в Аппингем, потом в лондонскую школу Мерчант Тейлорс. После неё он поступил в Королевский колледж Лондона, где изучал предметы, нужные для британской консульской службы. Семья видела его консулом где-нибудь в Китае, в белом костюме и с печатью в ящике стола.

Но Билли тянуло на сцену. Ещё ребёнком он сыграл Короля демонов в рождественской пантомиме «Золушка» при церкви. В колледже он больше думал о театре, чем о консульских экзаменах.

Братья смотрели на это с неодобрением. По словам биографов, актёрство в их глазах не имело ничего общего с честью государственной службы, которую семья несла десятилетиями.

В 1909 году Уильям Пратт ушёл из колледжа, так и не получив диплома. Ему был двадцать один год.

Пароход до Монреаля

Весной 1909 года он поднялся на борт парохода «Эмпресс оф Бритн» в Ливерпуле. Пароход шёл в Монреаль. Билет второго класса, чемодан, никакого опыта ни в чём, кроме учёбы.

Канада в те годы была частью Британской империи, туда каждый год плыли тысячи молодых англичан без денег и связей. Консульский диплом там никого не интересовал. Интересовали руки.

Первая работа нашлась на ферме под Гамильтоном, в провинции Онтарио. Платили десять долларов в месяц. Выпускник хорошей лондонской школы вставал до рассвета, таскал вёдра, чистил коровник и смотрел, как на горизонте поднимается солнце над чужими полями.

На ферме он долго не задержался. Двинулся на запад: Банф, потом Ванкувер, Британская Колумбия.

Лопата за два с половиной доллара

В Британской Колумбии бывший студент Королевского колледжа нанялся к электрической железнодорожной компании. Рыл канавы. Клал шпалы. Кидал уголь. Расчищал участки под новые линии, корчевал пни. За это платили два с половиной доллара в день.

Он работал и грузчиком багажа на железной дороге, и шофёром грузовика, и продавцом мороженого. Братья, когда могли, присылали немного денег. Сам он потом не жаловался и не рисовал этот период красивее, чем тот был.

Работа с тяжестями оставила след: у него начались проблемы со спиной, которые потом мучили его всю жизнь. Спустя годы, уже знаменитым, он будет часами стоять на площадке в тяжёлых ботинках чудовища, и спина будет напоминать ему о шпалах Британской Колумбии.

Но даже с лопатой в руках он не забывал, зачем на самом деле приплыл через океан. Он хотел играть.

Объявление из Камлупса

В 1911 году в городке Камлупс, в горах Британской Колумбии, маленькой бродячей труппе понадобился актёр на характерные роли. Пратт откликнулся. Опыта у него не было никакого, кроме церковной пантомимы и любительских сцен.

Биографы рассказывают, что после первого же спектакля всем стало ясно: перед ними не профессионал. Новичок путал, где встать, не знал, куда девать руки. Но хозяин труппы разглядел в высоком мрачноватом англичанине что-то полезное и оставил его. Скорее всего, сыграло роль лицо. Худое, с глубокими глазами, оно само просилось в злодеи.

Злодеев он и играл. Стариков, негодяев, ревнивых мужей. Труппа колесила по маленьким городкам западной Канады: Камлупс, Принс-Альберт, Реджайна. Сцена в зале при гостинице, керосиновые лампы, публика в сапогах, которая пришла после смены.

Летом 1912 года через Реджайну прошёл страшный смерч. Город лежал в обломках, труппа потеряла всё имущество. Пратт остался и вместе с жителями разбирал завалы. По некоторым данным, именно там он сильнее всего надорвал спину.

Имя, которое звучало иностранно

Где-то в эти гастрольные годы Уильям Пратт решил, что с таким именем на афише далеко не уедешь. «Пратт» звучало слишком буднично для сцены.

Новое имя он выбрал сам. Позже, в телепередаче 1957 года, он объяснял, что «Карлофф» было семейной фамилией по материнской линии. А «Борис», по его словам, «звучало иностранно и экзотично».

Дочь актёра Сара потом говорила, что никаких славянских корней в семье не было. Киноведы предлагали свои версии, например роман Гарольда Макграта «Барабаны опасности», где есть персонаж с похожим именем. Но роман вышел в 1920 году, а Пратт к тому времени уже давно выступал как Карлофф. Так что откуда на самом деле взялось это имя, точно не знает никто.

Ясно одно: имя «Борис Карлофф» оказалось удачным. Оно звучало загадочно и немного тревожно. И оно было его собственным изобретением, первым, что он сделал в профессии по своей воле.

Восемь лет на колёсах

Дальше были годы бесконечных переездов. Труппа Гарри Сент-Клера в Майноте, Северная Дакота. Потом труппа Билли Беннетта, которая возила по стране вестерн «Виргинец». Маленькие залы, ночные поезда, дешёвые гостиницы, где за стеной кашляет такой же бродячий актёр.

Платили мало и нерегулярно. Когда денег не было, он снова брался за любую работу. Но играл почти каждый вечер, а это лучшая школа, какая только бывает у актёра: каждый день новая публика, каждый вечер новая проверка.

В декабре 1917 года труппа Беннетта со своим «Виргинцем» докатилась до Лос-Анджелеса. Карлоффу было тридцать. Он остался в Калифорнии.

Следующая труппа, в которую он устроился, вскоре распалась, и он застрял в Сан-Франциско почти без гроша. Помог друг, одолжил денег. А потом Карлофф поехал туда, где снимали кино.

Пять долларов за массовку

Голливуд конца 1910-х принимал всех, но почти никому не обещал ничего. Карлофф начал со съёмок в массовке. По его собственным воспоминаниям, первый раз он вышел на площадку статистом у режиссёра Фрэнка Борзейги и получил за день пять долларов. Название того фильма так никто и не нашёл.

Первая достоверно подтверждённая роль появилась в 1919 году: мексиканский солдат в картине с Дугласом Фэрбенксом. Потом французский траппер, потом ещё полдюжины трапперов, индейцев и бандитов. Лица у этих героев были, имён обычно не было.

Немое кино его кормило плохо. Между съёмками Карлофф снова работал руками: развозил по стройкам строительный гипс, водил тяжёлый грузовик с бочками цемента. Жена потом связывала его вечные боли в спине как раз с этим грузовиком.

В 1923 году работы в кино не было совсем. Он продолжал ходить на пробы.

Совет на автобусной остановке

Однажды Карлофф стоял на остановке и ждал автобуса. Рядом притормозила машина. За рулём сидел Лон Чейни, «человек с тысячей лиц», главная звезда немых ужасов того времени, исполнитель Призрака Оперы и Квазимодо.

Чейни знал Карлоффа по съёмкам и предложил подвезти. По дороге он дал ему совет, который Карлофф потом пересказывал не раз. Найди что-то другое, сказал Чейни, то, что тебя выделит из всех остальных. Успех в Голливуде, по его словам, приходит к тому, кто не похож ни на кого другого.

Карлофф запомнил. Но чтобы отличаться, нужна была роль, в которой отличие видно. А такой роли не было ещё восемь лет.

В 1926 году Лайонел Бэрримор сам нарисовал для него грим к картине «Колокола», и это был первый для Карлоффа фильм ужасов. В 1929-м пришёл звук, и выяснилось, что у бывшего злодея из немого кино глубокий, мягкий, очень выразительный голос с лёгкой шепелявостью. В 1930 году он сыграл заключённого-убийцу в пьесе «Уголовный кодекс», а в 1931-м ту же роль в её экранизации.

К лету 1931 года у Карлоффа было больше восьмидесяти фильмов. Ему исполнилось сорок три. Он был тем, кого в Голливуде называют «рабочей лошадкой»: надёжный, недорогой, без громкого имени.

Столик в столовой студии

На студии Universal тем временем готовили «Франкенштейна». Продюсер Карл Леммле-младший купил права, только что закончилась работа над «Дракулой» с Белой Лугоши, и чудовище логично прочили ему же.

Лугоши от роли отказался. Ему не хотелось прятать лицо под многочасовым гримом и играть немое существо без единой нормальной реплики. Ему приписывают фразу: «У себя на родине я был звездой и не стану здесь пугалом!»

Проект перешёл к режиссёру Джеймсу Уэйлу, англичанину, который пришёл в кино из лондонского театра. Уэйл искал своё чудовище. И однажды в обеденный час увидел в столовой студии того самого худого мужчину с впалыми щеками.

Карлофф снимался тогда на Universal в небольшой роли. Уэйл пригласил его подсесть к своему столику. Разговор вышел короткий: режиссёр спросил, не хотел бы он попробоваться на роль чудовища во «Франкенштейне».

В декабре 1931 года Уэйл объяснил газете The New York Times, почему выбрал именно его: «Лицо Бориса Карлоффа всегда меня завораживало». И добавил, что его «странная, пронзительная личность» показалась ему важнее, чем фигура.

Режиссёр сел рисовать. На набросках он брал за основу голову Карлоффа и, по собственным словам, «добавлял острые костистые гребни там, где, как мне представлялось, мог быть сшит череп».

Глиняная голова Джека Пирса

Гримёром студии Universal был Джек Пирс. Работал он в белом халате, как хирург. Над чудовищем он думал долго: по рассказам, почти полгода читал книги по анатомии, хирургии и криминалистике, пытаясь понять, что вообще мог собрать учёный того времени из чужих тел.

Логика у Пирса была своя, почти инженерная. «Франкенштейн был не врачом, а учёным, поэтому ему пришлось просто вскрыть голову», объяснял он потом. Отсюда плоская, словно срезанная крышка черепа. Отсюда шрамы и скобы. А на шее, по словам Пирса, нужны были «электрические выводы», через которые в мёртвое тело пускали ток. Те самые знаменитые «болты» на шее чудовища на самом деле электроды.

Сначала Пирс вылепил голову из глины и приделал к ней волосы. С этой глиняной головой он пришёл в кабинет Карла Леммле-младшего.

Продюсер долго разглядывал модель.

«Вы хотите сказать, что можете сделать такое на живом человеке?» спросил Леммле, как вспоминал потом Пирс.

«Безусловно», ответил гримёр.

«Хорошо. Идём до конца», решил продюсер.

Четыре часа в кресле

Съёмки начались 24 августа 1931 года. Каждое утро Карлофф приезжал на студию затемно, по одним воспоминаниям к половине шестого, и садился в кресло Пирса. Грим накладывали около четырёх часов, по разным данным от трёх с половиной.

Голову надстраивали слоями ваты, коллодия и клея. Лицо и руки покрывали зелёным гримом: на чёрно-белой плёнке зелёный выглядел мертвенно-бледным. Перед гримом Карлофф вынимал зубной протез, и с одной стороны щека проваливалась, лицо становилось асимметричным и неживым.

Веки чудовищу сделали тяжёлыми и полуопущенными, налепив на них плотную массу. Говорят, эту деталь предложил сам Карлофф: так взгляд становился сонным, тупым и одновременно жалобным. Именно этот взгляд потом и запомнили зрители.

Дальше костюм. Громоздкий, с подкладками. Ботинки на платформе высотой около десяти сантиметров, каждый весом около пяти килограммов. В такой обуви походка сама собой становилась тяжёлой и неуклюжей. Ту самую походку чудовища, которую потом тысячи раз копировали в мультфильмах и пародиях, во многом сделали эти ботинки.

Вечером всё это надо было снимать, и это тоже занимало немало времени. А на следующее утро Пирс начинал с нуля. Каждый день заново.

Позже Карлофф станет одним из учредителей актёрской гильдии Голливуда и будет особенно настойчиво говорить о нормальном рабочем дне для актёров. Биографы объясняют это просто: он знал, что такое сидеть в гримёрном кресле с рассвета.

Девочка у озера

Самая известная сцена фильма снималась у озера. Чудовище встречает маленькую Марию, дочь крестьянина. Девочка не боится его, протягивает цветы и учит пускать их по воде.

Марию играла семилетняя Мэрилин Харрис. Люди на площадке переживали: увидит ребёнок человека в таком гриме и испугается, и тогда снимать будет невозможно.

Вышло наоборот. Когда съёмочная группа собиралась ехать на натуру, Мэрилин, как пересказывают эту историю, сама подошла к Карлоффу, который сидел уже в полном гриме.

«Можно я поеду с вами?» спросила девочка.

«Правда хочешь, милая?» ответил Карлофф.

Много лет спустя Мэрилин Харрис вспоминала: «Борис Карлофф был очень милым, замечательным человеком, и я его просто обожала». Она рассказывала, что стоило ей на студии взять его за руку, как никакого страха перед ним у неё больше не осталось.

Вопросительный знак в титрах

Съёмки закончились 3 октября 1931 года. 21 ноября «Франкенштейн» вышел в прокат.

В начальных титрах, там, где перечисляли актёров, напротив роли чудовища стоял вопросительный знак. Студия держала интригу: кто это там, под гримом? Имя Бориса Карлоффа появлялось только в финальных титрах.

В нью-йоркском кинотеатре «Мэйфер» фильм за первую неделю собрал 53 тысячи долларов. Для того времени это были огромные деньги. Зрители выходили из зала, обсуждая не столько доктора Франкенштейна, сколько его создание. Того самого неуклюжего, страшного и почему-то бесконечно жалкого великана с тяжёлыми веками.

Через два дня после премьеры, 23 ноября, Борису Карлоффу исполнилось сорок четыре. Человек, который двадцать с лишним лет перебивался шпалами, гипсом, цементом и чужим багажом и сыграл восемьдесят безымянных бандитов, проснулся знаменитым.

«Лучший друг, который у меня был»

Дальше всё завертелось. «Мумия», «Чёрный кот», «Невеста Франкенштейна», «Сын Франкенштейна». Грим на «Мумию» Пирс накладывал ему уже по восемь часов, и Карлофф признавался, что это было мучительно. Но он не отказывался.

Казалось бы, человек, которого весь мир узнал под слоем ваты и зелёного грима, мог бы обидеться на эту роль. Устать от неё, отмахиваться, требовать чего-то «серьёзного». Карлофф ничего такого не делал.

В 1957 году он сказал журналисту Вернону Скотту: «Чудовище было лучшим другом, какой у меня когда-либо был». И там же: «А потом, в 1931-м, я сыграл чудовище, и родилась карьера».

О собственном успехе он говорил с какой-то английской застенчивостью. В 1951 году журналу Good Housekeeping он объяснил: «Я просто оказался на нужном углу в нужное время». И добавил фразу, которая многое говорит о нём как о человеке: «Швырните кирпич из окна, и попадёте в десяток актёров, которые сыграли бы мои роли».

Сэр Джон и младший брат

В 1933 году Карлофф поехал в Англию сниматься в фильме «Упырь». Впервые за много лет он встретился с братьями. С теми самыми, что служили в Индии и в Китае и когда-то не одобряли его актёрскую затею.

Встреча вышла неожиданно тёплой. Братья Пратты, солидные джентльмены, чиновники и дипломаты, охотно позировали для рекламных фотографий вместе с младшим братом, звездой фильмов ужасов. На снимках они улыбаются.

Семья хотела видеть Билли на консульской службе. Он не стал консулом. Зато его лицо узнавали в любой стране, куда ни приезжал бы британский консул.

Санта-Клаус в Балтиморе

Те, кто знал Карлоффа близко, описывали его одинаково: мягкий, вежливый, застенчивый. Дочь Сара Карлофф говорила о нём так: «Он был по своей природе прекрасным человеком, полной противоположностью ролям, которые играл».

Особенно он любил детей. Начиная с 1940 года каждое Рождество Карлофф переодевался Санта-Клаусом и раздавал подарки детям с инвалидностью в одной из больниц Балтимора. Делал он это без газетной шумихи, и многие годы об этом мало кто знал.

В 1950 году он вёл детскую радиопередачу «Сундук с сокровищами Бориса Карлоффа»: читал сказки, загадывал загадки, рассказывал смешные истории. Записывал для детей пластинки, в том числе «Просто сказки» Редьярда Киплинга, те самые, про слонёнка и любопытство, про кошку, которая гуляла сама по себе.

Дети писали ему письма мешками. Взрослые удивлялись: зачем малышам страшный актёр из фильмов ужасов? Карлофф объяснял по-своему: «Для них это вовсе не ужас, понимаете. Для них это захватывающее приключение».

Голос Гринча

В 1966 году аниматор Чак Джонс, один из создателей Багза Банни, взялся за мультфильм по книжке доктора Сьюза «Как Гринч украл Рождество». Нужен был голос. Такой, чтобы и рассказчик, и сам ворчливый зелёный Гринч звучали одновременно смешно, жутковато и по-доброму.

Джонс слышал пластинки, где Карлофф читал Киплинга. Для мультфильма, который смотрят дети, такое решение казалось странным: актёр из фильмов ужасов. Но Джонс говорил, что у Карлоффа был «прекрасный, чудесный голос», и заполучить его было одним из самых важных решений для всего фильма.

Карлоффу шёл восьмидесятый год. Он озвучил и рассказчика, и Гринча. Знаменитую песню «Ты мерзкий тип, мистер Гринч» спел, правда, не он, а бас Тёрл Рейвенскрофт, которого даже не указали в титрах. Из-за этого многие десятилетиями были уверены, что поёт тоже Карлофф.

Мультфильм вышел на телеканале CBS 18 декабря 1966 года и стал рождественской классикой. Запись с голосом Карлоффа получила премию «Грэмми» как лучшая запись для детей. Награду получил человек, который когда-то начинал с вилами и вёдрами на ферме под Гамильтоном.

Тот же человек

Если поставить рядом две картинки, получится странная пара. Великан со сшитым черепом и тяжёлыми веками, который в 1931 году пугал публику нью-йоркского «Мэйфера». И ворчун Гринч, который в конце мультфильма понимает, что Рождество не купишь в магазине, и его маленькое сердце вырастает втрое.

Обоих сыграл один человек. Младший сын чиновника соляного ведомства, недоучившийся будущий консул, фермерский батрак, землекоп, шофёр грузовика и бродячий актёр, которому пришлось ждать главной роли до сорока трёх лет.

Может быть, именно поэтому его чудовище получилось не только страшным. Человек, который долго был никем в массовке, хорошо знал, каково это, когда тебя не замечают.

А какой Карлофф вам ближе: чудовище Франкенштейна или ворчливый Гринч?