Его звали Пал Палыч, и весь дом знал о нём ровно две вещи.
Первая: живёт один в шестьдесят восьмой, вежливо здоровается, зимой чистит дорожку у подъезда, хотя его никто не просит.
Вторая: каждое утро, ровно в восемь, у него начинает жужжать.
Не долго, минут двадцать. Но каждый день, включая субботу и воскресенье, — и это доводило подъезд до белого каления пятнадцать лет подряд.
На него писали. В управляющую компанию, участковому, в чат дома, один раз даже в жилинспекцию. Приходили и стучали в дверь.
Пал Палыч открывал, слушал внимательно, кивал и говорил одно и то же:
— Простите, пожалуйста. Раньше девяти я не могу иначе.
Что означает «раньше девяти», никто не выяснял. Все были заняты собственным утром.
Назавтра в восемь ноль-ноль всё повторялось.
Кто-то смирился. Кто-то переехал. Молодая мама из семьдесят второй демонстративно ставила будильник на семь пятьдесят пять, чтобы успеть увести ребёнка на улицу и не слушать.
Ольга Викторовна из шестьдесят четвёртой, прямо под ним, писала участковому три раза. Участковый приходил дважды, разводил руками и объяснял про допустимые часы шума, которые начинаются с семи.
— Он в своём праве, — говорил участковый.
— А я в своём уме? — спрашивала Ольга Викторовна.
Так это и тянулось.
А в среду одиннадцатого марта в восемь утра ничего не было.
Ольга Викторовна проснулась в восемь пятнадцать и первым делом посмотрела на потолок.
В четверг — снова тишина. В пятницу — снова.
Она поймала себя на том, что в восемь утра лежит и слушает. И что тишина ей не нравится.
В субботу утром она поднялась на четвёртый и позвонила в дверь.
Никто не открыл.
Она позвонила ещё раз, постучала, приложила ухо к двери. Потом достала телефон и позвонила в скорую, а потом в МЧС, потому что не знала, кому в таких случаях звонят.
Дверь вскрыли в половине двенадцатого.
Пал Палыч был жив. Он лежал на полу в коридоре, в сознании, и первое, что сказал вошедшим:
— Вы простите, я не успел убрать в прихожей.
Шейка бедра. Он упал в среду утром, часов в семь, когда шёл на кухню за чаем. Телефон остался в комнате. Три дня он пролежал в двух метрах от входной двери.
Когда его выносили, Ольга Викторовна зашла в квартиру, чтобы взять документы и тапочки.
И встала в дверях второй комнаты.
Комната была мастерской.
Верстак у окна, инструмент на самодельной доске с крючками, стружка, аккуратно сметённая в угол. А на полках, на подоконнике, на столе и на полу вдоль стены стояли деревянные игрушки.
Лошадки на колёсиках. Машинки. Утята. Волчки. Кубики с выточенными краями, чтобы не занозить руку. Некрашеные, отшлифованные до гладкости, сотни две, если не больше.
На стене висел лист бумаги в клеточку, приколотый кнопкой. Список.
«Февраль — 22 шт. Отвезено 28-го».
«Март — 14 шт.»
И ниже, другим почерком, помельче: «Онкоцентр, 3 этаж, игровая. Спросить Надежду Ивановну».
Ольга Викторовна стояла и смотрела на этот листок минуты три.
В больнице она была на следующий день.
— Пал Палыч, — сказала она, — а почему в восемь?
Он посмотрел в потолок.
— Так я в девять уходил, — сказал он. — Я двадцать два года сторожем при школьных мастерских. Смена с девяти. Пока работал, только с восьми до девяти и получалось.
— Вы уже пять лет как не работаете.
— Ну да, — согласился Пал Палыч. — Привык. Тело само в восемь встаёт.
Он помолчал.
— И потом, если в девять начинать, до обеда не успеешь ничего. День короткий стал.
Ольга Викторовна сходила в чат дома в тот же вечер.
Она сфотографировала список с кнопкой на стене и написала три строчки. Без комментариев.
К понедельнику в чате было сто восемьдесят сообщений.
Мужик из восемьдесят первой оказался мебельщиком и привёз бук. Отец мальчика из семьдесят второй забрал шлифовку, потому что «руками я умею, а вырезать нет». Ольга Викторовна взяла на себя логистику и переговоры с Надеждой Ивановной, которая, как выяснилось, ждала мартовскую партию и уже начала волноваться.
Мартовские четырнадцать штук доделали за две недели, вшестером.
Пал Палыч вернулся домой в мае, с ходунками.
Первое утро он проспал до девяти и сам этому удивился.
А потом сверху опять зажужжало — правда, теперь по субботам, и не в восемь, а в одиннадцать, и не двадцать минут, а часа три.
Потому что в мастерской теперь тесно.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
