Оклад у Андрея был известный.
Он работал в организации, где зарплату не прячут: тариф, надбавка, всё по бумажке, и любая соседка могла сказать, сколько получает инженер их отдела.
Ирина знала эту цифру до копейки.
И каждый месяц пятнадцать лет подряд он приносил домой примерно на четыре тысячи меньше.
Не воровал, не пропивал, не врал. Просто клал на стол конверт, в котором лежало чуть меньше, чем должно.
— Тут не всё, — сказала Ирина в первый год.
— Мне надо, — ответил Андрей.
— На что?
— Ир, надо.
Больше она не спрашивала. Точнее, спрашивала ещё раза три за пятнадцать лет, и каждый раз получала то же самое: «надо».
Версии у неё были всякие.
Сначала думала на сигареты и пиво с мужиками. Потом на женщину: четыре тысячи в месяц, каждый месяц, как по расписанию, это же классика жанра. Потом решила, что он играет: ставки, автоматы, что-нибудь такое.
Проверять она не стала ни разу. Не из благородства, а из страха: пока не проверила, можно жить.
Обида никуда не девалась. Она лежала внутри ровным пластом и в тяжёлые месяцы поднималась.
Когда дочке нужны были брекеты, и они полгода собирали. Когда сдохла стиральная машина и три недели пришлось стирать руками. Когда отпуск в очередной раз отменили и поехали к его матери в деревню.
Каждый такой раз Ирина считала про себя: четыре тысячи, умножить на двенадцать, умножить на столько-то лет.
Цифра выходила такая, что лучше было не считать.
В апреле Андрея увезли в больницу с камнями. Операция плановая, ничего страшного, но требовались документы.
Ирина открыла его тумбочку и стала искать полис.
Полис лежал внутри старой общей тетради в клетку.
Она вытащила его, тетрадь раскрылась, и Ирина увидела на странице фамилию своего покойного отца.
Тетрадь была расчётная.
Слева даты, справа суммы, внизу каждой страницы итог, подведённый шариковой ручкой и подчёркнутый дважды. Первая запись — октябрь того года, когда отца не стало.
Между страницами лежали расписки. Две, написанные отцовским почерком, который Ирина узнала мгновенно.
Отец умер за пятнадцать лет до этого дня. Быстро, за четыре месяца.
За два года до смерти он занял деньги у своего давнего друга Николая Степановича: мать Ирины тогда лежала в областной больнице, и лечение было платным. Занял много. Отдать не успел.
Про этот долг Ирина не знала ничего.
Отец рассказал о нём зятю. Один раз, в больничной палате, за неделю до конца, когда просил не говорить дочери, потому что она и так не спала месяцами.
Андрей пообещал.
Он ходил к Николаю Степановичу пятнадцать лет. Раз в месяц, четвёртого или пятого числа, приносил четыре тысячи, сидел полчаса, пил чай и уходил. Тот сначала отказывался брать, потом брал, потому что жил один и деньги были нужны.
Три года назад Николай Степанович умер, и Андрей стал носить деньги его дочери, которая живёт в соседнем районе.
Последняя запись в тетради была датирована мартом.
Ирина приехала в больницу в тот же вечер, в неприёмное время, договорилась с медсестрой и села к нему на кровать.
— Я нашла тетрадь.
Андрей посмотрел в потолок.
— Я обещал ему, что ты не узнаешь.
— Пятнадцать лет.
— Ну а что, я должен был прийти и сказать: «Ир, твой отец умер и оставил долг»? — он пожал плечами. — Ты его тогда еле пережила.
Ирина молчала долго.
— Сколько осталось?
— Два платежа.
Последние два платежа они отвезли вместе, в июне.
Дочь Николая Степановича, женщина лет пятидесяти, налила им чаю и сказала, что отец в последние годы ждал этих визитов больше, чем денег: приходил зять покойного друга, садился на полчаса и рассказывал новости.
Домой ехали молча.
— Знаешь, что обиднее всего? — сказала Ирина уже у подъезда. — Я пятнадцать лет думала, что у тебя кто-то есть.
— Ну был, — согласился Андрей. — Николай Степанович.
История основана на реальных жизненных ситуациях. Имена, места и детали изменены.
